Элизабет Чедвик - Ради милости короля

Ида промолчала в надежде, что Юлиана оставит этот разговор. Свекровь ей нравилась, но порой была чрезмерно прямолинейной и властной.

По комнате бесшумно скользила служанка, меняя свечи и поднося их ближе, повинуясь указаниям Юлианы. Пожилая женщина встала со своего места у огня и подошла взглянуть на малыша в колыбели.

– Помню, как его отец лежал в пеленках, – задумчиво улыбнулась она. – Я тогда была молодой женой… и весьма строптивой. Мне сказали, что мой долг – послужить интересам семьи и выйти замуж за Гуго из Норфолка. Выбора не было. Помню, как меня поразило, что результатом удовлетворения его скотских желаний стал наш сын. – Она склонилась над колыбелью. – Как видите, я не из тех, кто умиляется при виде младенцев, но Роджера полюбила с момента его рождения и отчаянно хотела его защитить. Я знала, что в нем борются два начала. Все его детство я делала что могла, развивала в нем чувство чести, долга, справедливости, учила быть учтивым со всеми, потому что знала: от отца он не получит ничего, кроме безжалостного эгоизма и желания вскарабкаться на кучу навоза по чужим телам, наплевав на приличия. Я решила, что мой сын не превратится в подобие своего отца.

Ида перестала шить и взглянула на Юлиану. Обычно безмятежное лицо свекрови было искажено, и волосы на затылке Иды встали дыбом. Она не хотела, чтобы Юлиана продолжала, но не знала, как ее остановить.

Юлиана ласково поправила покрывало спящего младенца и вернулась на свое место. В алых бликах камина и желтом мерцании свечей драгоценные камни на ее платье сверкали, словно умытые дождем. Юлиана потерла ладони.

– Видите ли, Роджер был не единственным моим ребенком, – произнесла она. – Через одиннадцать месяцев после рождения Роджера я разрешилась мертвой дочерью, а еще через семь месяцев выкинула второго мальчика, после того как муж избил меня за то, что я не так на него посмотрела.

Ида в ужасе воззрились на Юлиану.

– В конце концов я обратилась за помощью к родне, – добавила Юлиана. – Пожаловалась брату, и он поговорил с Гуго… угрожал воздать сторицей, если еще раз тронет меня. Видите ли, это было оскорблением семейной чести – то, что сестру графа Оксфорда избивает собственный муж. Меня отправили к священнику, чтобы я выслушала проповедь о добродетелях хорошей жены и получила епитимью. Гуго не хотел ссориться с моим братом, поэтому оставил меня в покое… не считая совокуплений, но я больше не понесла, и он не мог внушить мне страх, как ни старался. Я испытывала к нему только презрение. В конце концов он аннулировал брак и вышвырнул меня из дома. – Она посмотрела на Иду с грустью и сочувствием. – Дорогая, я тоже потеряла своего первенца, но в возрасте семи лет, и увидела его вновь уже взрослым мужчиной.

Ида пискнула, чтобы прочистить горло. Она задыхалась от горя.

– Роджер хорошо это скрывает, но он похож на меня. Многое остается невысказанным и лежит глубоко, но оно не мертво, а похоронено заживо. Ида, я вижу, что вы делаете моего сына счастливым, и это бесценно.

Из-за слез Ида не различала шитья. Она смахнула их рукавом, но на глаза немедленно навернулись новые.

– Нет, – с трудом выдавила она. – То, что вы видели, осталось в прошлом.

– Только если вы этого захотите, – мягко возразила Юлиана.

– Да, и если этого захочет он, мадам, – шмыгнула носом Ида.

Юлиана задумчиво кивнула. По ее рассудительным манерам было ясно, от кого Роджер унаследовал способность отстраняться.

– Оба мои брака были заключены по расчету, и меня никто не спрашивал. С Уокелином мы в лучшем случае ладили, но не об этом я мечтала. Я заплатила штраф королю, чтобы меня не выдали замуж снова, и слава богу. Вы сказали свое слово при выборе мужа, а мой сын – при выборе жены. Мне бы не хотелось, чтобы подобная сладость обернулась горечью. У вас есть так много, моя дорогая, больше, чем было у меня. Не дайте своему счастью просочиться сквозь пальцы.

Ида не могла больше сдерживать слезы. Юлиана была не из тех, кто легко проявляет свои чувства, однако подсела к Иде и обняла ее.

– Плачьте сколько хотите, – сказала она. – Без дождей пересохнет мир, а эта гроза назревала давно. Не сдерживайтесь.

Она подозвала женщину, которая подрезала свечи, и велела передать другим служанкам, чтобы расстелили кровать и принесли горячего молока с медом.

Ида покачала головой.

– Вероятно, вы считаете меня слабой и глупой, – надсевшим голосом произнесла она.

– Слабой – нет, а глупой – да, – чуть улыбнулась Юлиана. – Вам с моим сыном есть что защищать. Будет проще, если вы станете тянуть в одну сторону, а не на север и юг, но утро вечера мудренее. Оставьте шитье, оно может подождать до завтра. – Юлиана осторожно потянула за ткань, чтобы Ида выпустила ее, закрепила иглу, помогла невестке встать и отвела ее в спальню.

Ида испытала облегчение оттого, что ей указывали, что делать. Она всегда сама принимала решения, велела высушить постиранное белье, принести напитки, зажечь свечи, и обычно ей нравилось заботиться о других, но она отчаянно нуждалась в передышке. Когда она скользнула между надушенными лавандой простынями, ее глаза слипались, но это не помешало выпить горячий напиток, принесенный служанкой Юлианы. Сама Юлиана поставила туфли Иды рядом с кроватью и отстегнула полог, чтобы задернуть его.

– Спокойной ночи, дочка, – пожелала она.

Ида едва не расплакалась вновь, потому что в этом слове было столько любви и одобрения! И сколь важно рассказанное ею сегодня – пусть даже она опять замкнулась в себе и не наклонилась поцеловать невестку.

Усталая, но несказанно умиротворенная, Ида уснула.

Поздно ночью Ида повернулась, тихо ахнув от удовольствия, смешанного с беспокойством. Она вполне очнулась, чтобы осознать: ей приснился эротический сон, а подобное грешно и опасно. Мягкие губы коснулись ее плеча, пробежали по ключице и пощекотали шею. Матрас прогнулся под дополнительным весом, сильные руки обняли ее и прижали к твердой, теплой мужской груди. Ида подняла руку и коснулась кожи, волос, мягкой щетины. Вдохнула знакомый запах и расслабилась, ее руки и ноги обмякли. Она открыла глаза. В комнате было темно, но Ида знала, что не спит, и призрак по-прежнему был рядом, сильный и несомненно мужского пола.

– Роджер?

– Тсс! – Одна рука приподняла Иду, другая принялась ласкать ее тело.

Роджер целовал ее веки, щеки, уголки губ и наконец сами губы, нежно и напористо. Ида застонала и прижалась к нему, почти тотчас возбудившись. Он вошел в нее одним рывком, и она обвила мужа ногами и выгнула спину, чтобы принять его как можно глубже. Его ритм был медленным и ровным, и он двигался нежно, словно низкий летний прилив, хотя был твердым как камень. Она чувствовала, как по его телу пробегает дрожь от усилий сдержаться, и хотела сказать, что не нужно, но отчасти ей хотелось, чтобы это медленное, ласковое наступление и отступление продолжалось вечно. Она покорялась ему, почти не двигаясь, но страсть все равно нарастала, и ее тело сжималось и напрягалось, и внезапно она, будто соломинка, захваченная набежавшей на берег волной, покатилась все дальше и дальше, пока не взмыла на гребень, а вслед набегали волны поменьше. Роджер выдохнул имя жены, и та ощутила, как он пульсирует внутри ее, иссякает и оседает, задыхаясь, подобно несостоявшемуся утопленнику, выброшенному на берег.