Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Если судить по словам Стивена Морли о «двух нациях», которыми он впервые заявляет о себе в романе, то можно принять этого персонажа за выразителя мыслей самого Дизраэли; во всяком случае, долгое время у читателя нет оснований подозревать, что этот персонаж служит средством авторской мистификации и что ему уготована роль отрицательного героя. Морли — друг Уолтера Джерарда и до определенного момента не дает повода сомневаться, что он вполне искренне желает добра Сибилле и ее отцу. Он деятельно помогает Джерарду разыскивать документы, удостоверяющие права последнего на владение землей. Его отличают «чуткость души и <���…> удивительное умение схватывать всё на лету» (с. 78 наст. изд. [134]). У Стивена есть большая коллекция книг, подбор которых выдает в нем «ученого высокого ранга» (с. 150 наст. изд. [135]); он «без какого бы то ни было пафоса, без педантизма, — напротив, с подкупающей безыскусностью и долей самой неподдельной прямоты, словно какой-нибудь магистр философии», обозревает «самые возвышенные принципы политической науки» (с. 147 наст. изд. [136]). Образованность Морли — результат его собственных усилий. В разговоре с Эгремонтом Джерард дает своему другу следующую характеристику: «Он не учился в этих ваших школах и колледжах, зато на родном наречии пишет под стать Шекспиру и Коббету» (с. 150 наст. изд. [137]). Упоминание имени английского публициста Уильяма Коббета (1763–1835; см. ил. 117), выходца из крестьянской семьи, добившегося известности в предчартистском демократическом движении, вероятно, является иронической отсылкой к Карлейлю, который в своих лекциях «О героях и героическом в истории» настаивает на происхождении Шекспира из простого народа [138].

Как замечают исследователи, идея рассуждения о «двух нациях», на которые расколота Англия, вложенного Дизраэли в уста Морли, была предвосхищена Карлейлем в «Sartor Resartus» (см.: Tillotson 1954b: 82; Flavin 2005: 90). С этим карлейлевским произведением соприкасаются и воззрения Морли касательно Англии 1830–1840-х годов. В «Sartor Resartus» Карлейль патетически восклицал:

Назовете ли вы обществом то, где нет общественного идеала; где о Родине думают не как о доме, в котором вместе живут, а как о набитой таверне, где каждый думает только за себя, заботится только о себе и, злобно ощерясь на своего соседа, крича «мое!», хватает всё, что может ухватить <���…>?

Как бы вторя Карлейлю, Морли, отзываясь о современном ему общественном устройстве, говорит, что он «предпочитает объединение стадному чувству», и поясняет свою мысль:

«Общность цели объединяет людей <���…>, без этого они могут входить в контакт, но всё равно на деле будут оставаться разобщенными. <���…>.

<���…> Скученность населения ожесточает борьбу за жизнь <���…>. В больших городах людей сводит друг с другом исключительно жажда выгоды. И даже в погоне за состоянием они оказываются не заодно, а непременно порознь; а уж во всём прочем им и вовсе дела нет до своих ближних».

Морли мечтает о «человеческом сонме», в котором будет прекращено всякое насилие. Но, в отличие от Карлейля, он считает, что «железные дороги принесут людям не меньше пользы, чем монастыри» (с. 96 наст. изд. [140]), а его идеальное представление об общем доме близко уже не к Карлейлю, а к Роберту Оуэну (1771–1858; см. ил. 116). Стивен — социалист и ратует не за благополучие семейного очага, а за благоденствие самоуправляемой общины. Он утверждает:

«Семейные ценности исполнили свое назначение. Неодолимый закон прогресса требует выработки новых идеалов. И они не заставят себя ждать: вы можете ускорить их появление, можете отсрочить его — но только не предотвратить. Они разовьются сами собой, совсем как живая природа. На нынешнем этапе исторического развития, когда мы получили в распоряжение научную формулу счастья, сама идея Родного Дома вскоре окажется чужеродной. Родной Дом — понятие варварское, пережиток темных веков. Родной Дом — это разобщение, а стало быть, он асоциален. Что нам нужно, так это Сообщество».

Характерна реакция Джерарда на эту тираду Морли. «Всё это, конечно, прекрасно <���…>, и, чего уж греха таить, твоя правда, Стивен; да только я и сам не прочь вытянуть ноги у своего собственного камелька» (с. 208 наст. изд. [142]). Это — один из авторских намеков викторианскому читателю, высоко ценившему семейный очаг, на то, что между Морли и положительными персонажами романа пролегает черта.

«Вы лишены угрызений совести», — говорит Морли одному из персонажей романа, восхваляя его «ясный ум и отважный дух» (с. 362 наст. изд. [143]). Именно так, не испытывая угрызений совести, поступает и сам Морли, покушаясь на жизнь Эгремонта. Как отмечает Шварц, детали описания этого покушения — «железная хватка», «пальцы <���…> словно стальные тиски» (с. 216 наст. изд. [144]) — ассоциативно соотносятся с утилитаристским аспектом убеждений Морли, что подчеркивает отрицательное отношение автора к ним и подрывает доверие читателя к их идеальной устремленности (см.: Schwarz 1979: 122). Если преступный умысел Морли в отношении Эгремонта прикрыт флером авторской мистификации и покушение на жизнь главного героя этот персонаж совершает под покровом ночи, оставаясь неузнанным, то в решительном объяснении с Сибиллой он разоблачает себя, открыто заявляя, что и его дружба с Джерардом, и чартистское движение для него ничего не значат.

«Все мы рождены для любви, — возразил Морли. — Это основа существования и его единственная цель. И любовь к вам, Сибилла, — продолжал он, охваченный жаром страсти, — в течение многих лет была в моей жизни заветным сокровищем. Ради нее я часто приходил к вашему очагу и кружил подле вашего дома; ради нее я прислуживал вашему отцу, словно какой-нибудь раб, и поддерживал замысел, которому не особо сочувствую и который ни за что не увенчается успехом. Это ваш образ пробуждал мои устремления, развивал способности, поддерживал в пору унижений <���…>».

Страсть, которой Морли воспылал к Сибилле, и движимое этой страстью честолюбие составляют костяк характера данного персонажа. Дизраэли наделяет Морли романтической страстью (напоминающей ту, которую Алрой питал к Ширин), но при этом лишает Морли героического ореола, там самым превращая его в романтического злодея. Но как же соотносится такая авторская трактовка образа этого персонажа с рассуждением Морли о «двух нациях» и его идеальными устремлениями к «человеческому сонму», в котором «прекратились бы грабежи» (с. 96 наст. изд. [146])? Кроме желания автора мистифицировать читателя, в романе трудно найти объяснение градации перехода Морли от выражения идей, близких автору, к идеям, неприемлемым для него, а от них — к преступному замыслу в отношении Эгремонта (см. с. 216 наст. изд. [147]) и попытке жестокого шантажа Сибиллы (см. с. 317–323 наст. изд. [148]). Это вызывает композиционный сбой в произведении, отмечаемый Брандесом: