Бенджамин Дизраэли - Сибилла

— Вы отлично справились, дорогой Стивен, как и всегда, — задумчиво и отстраненно сказала Сибилла, — на свете нет человека, более предусмотрительного и деятельного, чем вы.

Он посмотрел на нее — и тут же отвел глаза. Взгляды их встретились: взор Сибиллы был спокоен и мягок.

— А этот Эгремонт, — отрывисто бросил Морли, глядя в пол. — Как он здесь оказался? Вчера, когда выяснилось, кто он таков, мы с вашим отцом условились, что не будем рассказывать вам об этой… кхм… мистификации, жертвами которой мы стали.

— И поступили неверно, — заметила Сибилла. — Нет ничего мудрее искренности. Поведай вы мне об этом — и сегодня его бы здесь не было. Он встретил меня, заговорил со мной, и я увидела в нем лишь своего знакомого, который однажды привнес столько радости в нашу жизнь. Если бы он не проводил меня до дома и, встретив там моего отца, не поспешил дать объяснения (которые, как он считал, были уже даны другими людьми), я бы осталась в неведении, и это впоследствии могло бы повлечь за собой неудобства.

— Вы правы. — Морли довольно пристально посмотрел на нее. — Все мы слишком разоткровенничались с этим аристократом.

— Смею надеяться, что никто из нас не сказал ему ни единого слова, о котором теперь жалеет, — сказала Сибилла. — Он предпочел носить чужую личину и едва ли стал бы вступать в споры с той же прямотой, с какой мы говорили о его семействе. Что же касается остального, ему было не вредно узнать кое-что о чувствах простых людей, немного пожив среди них.

— И тем не менее, если в ближайшем будущем что-нибудь приключится, — сказал Морли, — будьте уверены: этот человек приглядывает за нами. Он может входить в правительственные учреждения как один из их представителей и рассказывать там свои басни; да, он поддерживает эту мнимую оппозицию, но стоит народу зашевелиться — и все фракции становятся заодно.

Сибилла обернулась и посмотрела на него, после чего спросила:

— Что же такое может приключиться в ближайшем будущем, если нам следует беспокоиться: а не узнает ли правительство об этом или о нас самих? Разве его членам не всё известно? Разве вы не встречаетесь прямо у них на виду? Вы добиваетесь общепризнанных и законных целей законными средствами, разве не так? Чего же тогда бояться? И почему должно приключиться нечто такое, из-за чего стоит тревожиться?

— Пока что всё просто замечательно, — ответил Морли, — возможно, так оно и будет, вот только народные собрания порождают мятежный дух, Сибилла. Ваш отец играет ведущую роль, он замечательный оратор, и эта шумная, кипучая жизнь для него — родная стихия. Это не совсем мое, я человек кабинетный. Этот Конвент, как вам хорошо известно, никогда не был мне по душе. Хартия их — довольно грубое средство против наших социальных зол. Сила, способная исцелить наши недуги, должна быть более глубокого и тонкого склада.

— Тогда почему вы здесь? — спросила Сибилла.

Морли пожал плечами:

— Несложный вопрос. Отвечать на вопросы всегда несложно. Дело в том, что в этой бурной жизни никто не волен вдаваться в тонкости. Я мог бы пожелать, чтобы движение приняло иную форму и работало ради иных целей; только всё сложилось иначе. Впрочем, оно по-прежнему остается движением, и притом великим, а потому я должен работать на него ради своих целей и пробовать сделать так, чтобы оно обрело нужную мне форму. Если бы я отказался стать его предводителем, то всё равно не сумел бы помешать происходящему и только уверился бы в собственной незначительности.

— Однако у моего отца нет таких страхов, он полон надежд и ликований, — заметила Сибилла. — И конечно же это великое благо, что у народа теперь есть собственный парламент, законно проводящий собрания среди бела дня; представители народа со всего королевства публично высказывают свое недовольство на том наречии, что не уступает наречию завоевателей, которые тщетно пытаются их принизить. Когда вчера вечером я услышала, как выступает отец, сердце мое зашлось от чувств, а глаза заволокли слезы; я гордилась тем, что я его дочь, гордилась и поколениями моих предков, чей род принадлежал к числу угнетенных, а не угнетателей.

Морли заметил, как ярко загорелись ее глаза и вспыхнули румянцем щеки, когда она не просто оживленно, но с настоящим жаром произнесла последние слова. Ее прекрасные волосы, что обрамляли лицо, спадая длинными роскошными прядями, сами собой отлетели со лба, этого престола мудрости и величия; полные губы девушки всё еще дрожали от того пыла, с которым она выразила волнующую ее истину.

— Но ваш отец, Сибилла, держится в одиночку, — наконец ответил Морли, — его окружают приверженцы, которым, кроме энтузиазма, и похвастать-то нечем, а еще — завистливые соперники-интриганы, которые следят за каждым его словом, каждым поступком, чтобы при случае опорочить его действия и в конечном итоге обеспечить его низвержение.

— Низвержение моего отца! — вскричала Сибилла. — Разве он не один из них? Возможно ли, чтобы у представителей народа были какие-то разные цели?

— Этих целей сотни, — сказал Морли. — У нас уже не меньше фракций, чем под сенью святого Стефана {497} .

— Вы пугаете меня, — сказала Сибилла. — Я знала, что есть несколько трусливых чудаков, с которыми предстоит бороться. И только посетив этот город, я поняла, до чего же сильны наши противники. Но я верила, что Господь и Правда на нашей стороне.

— В Национальном Конвенте ни о том, ни о другом и понятия не имеют, — заметил Морли. — Наша деятельность станет пошлой карикатурой на низкие страсти и подлые интриги, на раздоры и поражения наших угнетателей.

В эту секунду мистер Хаттон и Джерард, сидевшие в дальнем конце комнаты, поднялись и направились к Сибилле и Морли, тем самым прервав их беседу. Однако, прежде чем отец и его новый приятель подошли достаточно близко, Хаттон, словно вспомнив о каком-то вопросе, который так и остался для него не до конца ясным, остановился и, коснувшись на миг руки Джерарда, вновь отвел его в сторону и заговорил таким голосом, что слышать его мог лишь тот, к кому он обращался:

— Вы же понимаете, у меня нет ни малейшего сомнения относительно ваших моральных прав: я считаю, что по всем законам справедливости Моубрейский замок принадлежит вам, как принадлежит лорду дом, построенный арендатором на его земле; вот только сможем ли мы доказать это? Законных оснований у нас никогда не было. Вы ошибаетесь, полагая, что эти бумаги помогут добиться существенных результатов: это не более чем памятные записки, хотя, несомненно, очень полезные; надеюсь, я отыщу их, только они всё равно не имеют юридической силы. Если бы трудность была лишь в деньгах, поверьте, за ними дело бы не стало: я слишком многим обязан памяти вашего отца, любезный Джерард, и буду честно служить вам — вам и вашей дочери. Вы, наверное, сочтете меня глупцом, но я одинок на этом свете, а вновь увидеться с вами и побеседовать о былых временах… нет, я и в самом деле едва ли гожусь для серьезных предприятий! Однако мне нужно идти: у меня назначена встреча в Палате лордов. До свидания. Я должен попрощаться с леди Сибиллой.