Генри Джеймс - Европейцы (сборник)

– Как? Вы возобновили отношения с ней? – спросила она, изображая много большее удивление, чем чувствовала.

– Это она возобновила их со мной. Нынче утром я получил от нее письмо. Она сообщила мне, что вы здесь и что ей угодно, чтобы я знал об этом. И ничего более – просто прислала мне ваш адрес. Я тут же ей отписал: «Премного благодарен. Сегодня же схожу». Так что, как видите, мы снова состоим с ней в переписке. Она, конечно, имеет в виду, что вы кое-что от нее передадите, да? Ну а если это так, почему вы бедного малого держите в неведении? – И, не дожидаясь ответа – слишком много ему надо было высказать, продолжал: – У вас дома, вот сейчас, мне сказали, как давно вы здесь. Неужели вы не знали, что я считаю каждый час? Я оставил вам записку – что приду снова в шесть, но я несказанно рад, что поймал вас раньше. И пожалуйста, не говорите мне, что идете из дому, а не домой. Мне сказали, вы ушли рано.

– Меня очень недолго не было дома, – возразила Фледа, уклоняясь от прямого ответа с целью затруднить ему задачу. Разговор на улице затруднил бы задачу; улице она могла доверять. Но вовремя сообразила, что, если выдаст ему, что боится принять его у себя, она тем самым, как ничем другим, даст ему чувство полной свободы. Минуту спустя она пошла с ним, позволяя ему направлять их шаги к ее двери, которая была сразу за углом, и, пока они шли, убеждала себя: вряд ли можно считать серьезной обидой, что, будучи столь давно в Лондоне, она все еще не позвала его. Ей так хотелось, чтобы он чувствовал: она с ним совершенно проста – а в этом не было простоты. Тем не менее на пороге дома, хотя ключи были при ней, она позвонила; и пока они вместе ждали, она, отвернувшись, старалась заглянуть вглубь того, что имела в виду миссис Герет, давая ему «информацию». Это было предательством, это было чудовищным со стороны миссис Герет, и откуда Фледа могла знать, содержало ли ее письмо только то, о чем сказал ей Оуэн.

Когда Оуэн и Фледа оказались в скромном жилище ее отца, среди фляжек и перочисток, еще более недовольные друг другом, и Фледа – чтобы что-то делать, хотя этим продлевала его визит, – распорядилась подать чай, он, словно отгадав ее мысли, положил перед ней письмо.

– Она все еще не в духе – надо же!

Он протянул ей листок бумаги, вытащив его из кармана и из конверта. «Фледа Ветч, – стояло там, – живет на Рафаэль-роуд, 10, в Уэст-Кенсингтоне. Ступай к ней и постарайся, ради бога, высечь из себя хоть искру сообразительности». Возвращая ему записку, она по его лицу, которое пылало, поняла, что залившая его краска – результат наблюдения за ней: прочла ли она намек на то, что ему недостает остроты ума. Фледа знала, на что был этот намек, и по его несчастному виду из-за плюхи, которую получил он, высокий, элегантный, добрый, каким сейчас стоял перед ней, почувствовала: она не сумела скрыть, что знала. С минуту она молчала, возмущенная злой шуткой, какую с ней сыграли. Это была низость, потому что Фледа считала, что у них с миссис Герет заключено соглашение; низость же состояла в том, что миссис Герет нарушила дух договора, соблюдая некоторым образом его букву. Под угрозой полного разрыва со стороны Фледы она все это время боялась использовать ее тайну, но за те дни, что они уже не были вместе, набралась храбрости рискнуть и косвенно ее выдала. Фледа мысленно рисовала себе ее колебания и этот порыв, которому она подчинилась и который, поощряемый чинимой Уотербатом обструкцией, стал в конце концов неодолимым. И если в той властной манере, в какой играла в свои игры, она не назвала саму ее тайну, она назвала ее тайное убежище. Осмысляя все это, Фледа крепко-накрепко сомкнула губы: одно вырвавшееся восклицание, боялась она, и Оуэн навострит уши. Огромным усилием, однако, она помогла себе избежать опасности; всегда считая, что главное – сохранять спокойствие и подавлять внешние проявления взволнованности, она и на этот раз нашла бы нужные слова. Однако первым прервал молчание Оуэн.

– Какой щелчок мне, мисс Ветч, а? – сказал он с натянутым смехом.

– Вам ли не знать, как ваша матушка бывает резка, – ответила Фледа.

– Думается, я способен понять, когда знаю, что понимать, – заявил молодой человек. – Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что вы держите меня тут в полном неведении. Все это время я жду, жду, жду; от привезенных вами известий много чего зависело. Если вы действовали в моих интересах, боюсь, ваши усилия не заслуживают благодарности. Неужели она не может прямо сказать, что собирается делать, так или иначе? Я, по крайней мере, могу сказать, чего хочу. А вот чего она хочет, я так и не узнал от вас с тех пор, как мы виделись в Риксе. Вы написали мне, чтобы я набрался терпения, и, клянусь, я терпел. Только боюсь, вы плохо себе представляете, что мне приходится терпеть. В Уотербате, вот где! Изволь дать им отчет и ответ за все эти треклятые сокровища! Мона смотрит на меня и ждет, а я – провались оно все! – я смотрю на вас и тоже жду.

Пока он говорил, к Фледе возвращалось чувство уверенности; совершенно ясно, что она сумела не заронить в эту голову искру, из которой разгорелось бы пламя, возжигаемое его матерью. Но, даже уже убедившись в этом, она вздрогнула, когда он, после трогательной паузы, сказал:

– Надеюсь, вы, как бы там ни было, ничего от меня не скрываете.

Перед лицом того, что она от него скрывала, от этого «надеюсь» она не могла не содрогнуться. Вошла замарашка-служанка с подносом, и Фледа, ухватившись за возможность отвлечься, принялась расчищать место на одном из столов.

– Я пыталась смягчить вашу матушку, потому что тут, казалось, можно было рассчитывать на успех. Поэтому я заставила вас ждать. Она очень горда и не поддается сразу, но, думаю, я не ошиблась, когда сказала, что произвела впечатление.

Несмотря на поданный чай, она не пригласила его сесть и сама упорно продолжала стоять. Он маячил у окна, выходившего на Рафаэль-роуд, она оставалась в противоположном конце комнаты; коротконогая пигалица-служанка, тараща глаза на красивого джентльмена, то ли по тупости, то ли из хитрости поднося каждый предмет из чайного прибора в отдельности, шмыгала между подносом и открытой дверью.

– Вы сильно на нее жали? – спросил Оуэн.

– Я объясняла ей всю сложность вашего положения и излагала – куда резче, чем это ей нравилось, – то, что, по моему мнению, есть ее святой долг.

Оуэн помолчал немного:

– И, высказав ей это, вы уехали?

Фледа почувствовала, что ей совершенно необходимо назвать причину своего отъезда, но для начала сказала с обезоруживающей откровенностью:

– Да, уехала.

Ее собеседник снова молча взглянул на нее.

– Мне казалось, вы собирались провести с ней несколько месяцев.