Генри Джеймс - Европейцы (сборник)

Если минутой раньше Оуэн был в замешательстве, то этот аргумент он отвел весьма успешно – настолько успешно, что ответ прозвучал сразу и решительно:

– Вот уж нет. Не из того она теста! Она хочет их для себя, – добавил он. – Хочет знать, что они ее. Ей все равно, буду я владеть ими или нет! И если она их не получит, я ей не нужен. Ничего не нужно, если она их не получит.

Сказано это было крайне категорично. Слушая его, Фледа упивалась.

– Неужели они представляют для нее такой интерес?

– Выходит, что так.

– Неужели они для нее – все, в такой степени все, что и остальное полностью только от них и зависит?

Оуэн взвешивал ее вопрос, словно понимая, какой ответственности требует ответ. Но ответ последовал мгновенно и, что не укрылось от Фледы, был готов уже давным-давно:

– Они никогда не вызывали в ней особенный интерес, пока ей не показалось, что они в опасности. Теперь они у нее из головы не выходят, а если ей что засело в голову… Тут только держись!

Он умолк, не договорив и отводя глаза, словно поняв всю бесполезность словесных изъяснений; впервые со времени их знакомства Фледа услышала, чтобы он так четко что-то объяснял и даже пускался в обобщения. Как удивительно, как трогательно, умилялась она, пока Оуэн в замешательстве молчал, что он оказался способным, пусть наполовину, довести свое обобщение до конца. Впрочем, она сама была пока в силах заполнить оставленные им лакуны: ведь она еще тогда, во время визита Моны в Пойнтон, предугадала, что произойдет в случае катастрофы, которую Оуэн только сейчас узрел. Она еще там собственными глазами видела, что некая мысль засела у его суженой в голове.

– Ну да ладно. Налейте-ка мне чаю! – вдруг совершенно некстати и с излишней фамильярностью закончил он.

Все это время ее чрезмерные приготовления к чаепитию оставались без последствий, и она со смехом – как сама почувствовала, неуместным – поспешила удовлетворить его просьбу.

– Чай, наверное, ужасный, – сказала она. – У нас вообще нет ничего хорошего.

Она предложила ему бутерброд, за который он и принялся, держа чашку с блюдцем в другой руке и разгуливая по комнате. Она и себе налила чаю, но только для виду и без всякой охоты положила в рот кружок засохшего печенья. Ее поразило, что нежелание, владевшее ею в Риксе, лишний раз произнести в разговоре имя бедной Моны, теперь начисто исчезло, и под влиянием обретенной свободы она вдруг решилась:

– Я правильно вас поняла: она обручилась с вами без любви?

Оуэн не отрывал взгляда от Рафаэль-роуд.

– Нет, она любила меня. Очень. Но долго выдерживать напряжение ей не под силу.

– Напряжение? Из-за чего?

– Ну из-за всей этой дрянной истории.

– История, что и говорить, дрянная, и я вполне могу понять, как болезненно она на нее действует, – сказала Фледа.

Ее гость резко повернулся кругом.

– Можете? – Глаза у него засветились. – Можете понять, что из-за этого у нее портится настроение и что она бросается на меня. Она ведет себя со мной так, будто я ей нисколько не нужен!

Фледа задумалась:

– Она мучается от сознания обиды.

– Вот как! Я, что ли, причинил ей обиду? Разве я не делаю все, что могу, чтобы уладить это дело?

С минуту его раздражение против Моны из-за тона вопроса воспринималось как раздражение против Фледы; и это сходство, в свою очередь, обратило внимание нашей юной леди на то, как он красив, когда говорит – впервые в ее присутствии – с таким пылом и употребляет слова вроде «причинять обиду». К тому же его запальчивость еще живее напомнила ей, какой эфемерной оказалась ее помощь.

– Да, вы вели себя безупречно, – сказала она. – Вам выпала безумно трудная роль. Вам нужно было проявлять с вашей матушкой такт и терпимость, но также и твердость, и вы блистательно с этим справились. А вот я ненароком вас подвела. Ничем не помогла вам добиться успеха.

– Но вы, как бы то ни было, не лишите меня своего расположения? – всполошился Оуэн. Ему явно очень важно было знать, действительно ли она оправдывает Мону. – Конечно, если бы вы были расположены ко мне, как расположена она, – пояснил он. Вопрос был не в бровь, а в глаз, и Фледе только и хватило времени сообразить, что ей необходимо укрыть свое смятение за вопросом еще щекотливее:

– Мой ответ будет точнее, если я буду знать, что вы были достаточно внимательны к Моне. Ведь вы были внимательны к ней? – спросила она как можно просто.

– Более чем, мисс Ветч! – вскричал Оуэн. – Исполнял все ее желания. Помчался с огнем и мечом, сами видели, в Рикс на следующий же день после разговора в Уотербате. – Тут он запнулся, хотя как раз тут начиналось для Фледы самое интересное. В лице его, пока он ставил чашку на стол, появилось новое выражение. – Впрочем, с какой стати я вам это докладываю? Какой мне от этого прок? Вам, насколько я понимаю, нечего мне сказать, кроме как предложить моему адвокату действовать. Так приказать ему действовать?

Фледа едва слышала, что он говорил; совершенно новая мысль пришла ей внезапно в голову:

– Скажите, когда вы, после разговора со мной, поехали в Уотербат, вы ей все рассказали?

– Все? – переспросил он, явно понимая, о чем речь.

– Что у вас был долгий разговор со мной, а с вашей матушкой вы не виделись?

– О да. Я в точности все ей изложил: и то, что вы были ко мне в высшей степени добры и что я передал это дело в ваши руки.

Секунду-другую Фледа молчала.

– Может быть, ей это не понравилось, – предположила она.

– Ужасно не понравилось, – подтвердил Оуэн, смешавшись.

– Ужасно? – взволнованно повторила Фледа, и от этого слова ей почему-то стало не по себе.

– Она сказала, что желает знать, по какому праву вы вмешиваетесь. Она заявила, что вы проныра и бестия.

– О! – вырвалось у Фледы с долгим всхлипом. Но тут же она взяла себя в руки. – Разумеется.

– Она оскорбляла вас, а я защищал. Она сказала про вас…

Фледа жестом остановила его:

– Я не хочу про это знать!

Она покраснела до самых глаз, которые – словно от удара по лицу – налились слезами. Какое падение в ее полете, какой удар по ее старанию сохранить Моне все, на что та имела право. Вот так! Пока она старалась, напрягая все силы души, предмет ее великодушия клеймил ее «пронырой и бестией». Но, проглотив все это, она секунду спустя уже смогла улыбнуться. Правда, ее вряд ли удивило бы услышать, что улыбка выглядит странной.

– Вы только что сказали, что мы с вашей матушкой поссорились из-за вас. Куда вернее: вы с Моной поссорились из-за меня.

Оуэн ответил не сразу.

– Я, знаете ли, имел в виду, – выжал он наконец, – что Моне, скажем так, взбрело в голову приревновать меня.

– Вот оно что, – сказала Фледа. – Что и говорить, наши совещания выглядели очень необычно.