Генри Джеймс - Европейцы (сборник)

– Здесь, в Париже?

– Нет, в разных местах… вообще в Европе.

– Да? Как же это мы с вами до сих пор не встретились?

– Лучше поздно, чем никогда, – сказал Литлмор. Улыбка его была несколько напряженной.

– Что ж, у вас вполне европейский вид, – продолжала она.

– У вас также… другими словами – очаровательный; впрочем, это одно и то же, – отвечал Литлмор, смеясь; он явно старался держаться непринужденно. Можно было подумать, что, очутившись с ней лицом к лицу после долгого перерыва, он нашел ее куда более достойной внимания, чем это представлялось ему, когда внизу, в креслах, он решил повидаться с ней.

Услышав эти слова, молодой человек перестал изучать Вольтера и обратил к ним скучающее лицо, не глядя, впрочем, ни на одного из них.

– Я хочу познакомить вас с моим другом, – проговорила дама. – Сэр Артур Димейн… мистер Литлмор. Мистер Литлмор… сэр Артур Димейн. Сэр Артур – англичанин. Мистер Литлмор – мой соотечественник и старинный приятель. Я не виделась с ним целую вечность… Сколько лет мы не встречались? Лучше не считать… Странно, как это вы меня вообще узнали, – произнесла она, обращаясь к Литлмору. – Я ужасно изменилась.

Все это она произнесла громко и весело, тем более внятно, что говорила она с ласкающей медлительностью. Мужчины, отдавая долг учтивости по отношению к даме, молча обменялись взглядом; англичанин при этом слегка покраснел. Он ни на миг не забывал о своей спутнице.

– Я еще почти ни с кем вас не знакомила, – сказала она ему.

– О, это не имеет значения, – возразил сэр Артур.

– Надо же повстречать вас тут! – вновь воскликнула она, продолжая глядеть на Литлмора. – А вы тоже изменились. Сразу видно.

– Только не по отношению к вам.

– Вот это я и хотела бы проверить. Почему вы не представите мне своего друга? Он прямо умирает от желания познакомиться со мной.

Литлмор проделал эту церемонию, но свел ее к минимуму: кивнув на Руперта Уотервила, он пробормотал его имя.

– Вы не назвали ему моего имени! – вскричала дама, в то время как Уотервил приветствовал ее по всем правилам хорошего тона. – Надеюсь, вы не забыли его?

Литлмор бросил на нее взгляд, в который вложил больше, нежели позволял себе до сих пор; если бы облечь этот взгляд в слова, он бы звучал так: «Забыть-то не забыл, но которое из имен?!»

Она ответила на молчаливый вопрос, протянув Уотервилу руку, как раньше Литлмору:

– Рада познакомиться с вами, мистер Уотервил. Я – миссис Хедуэй… Возможно, вы слышали обо мне. Если вы бывали в Америке, вы не могли обо мне не слышать. Не так в Нью-Йорке, как в западных штатах… Вы американец?! Ну, значит, мы все тут земляки… кроме сэра Артура Димейна. Позвольте познакомить вас с сэром Артуром. Сэр Артур Димейн… мистер Уотервил. Мистер Уотервил… сэр Артур Димейн. Сэр Артур – член парламента; молодо выглядит, правда?

Не дожидаясь ответа на этот вопрос, она тут же задала другой, играя браслетами, надетыми поверх длинных, свободных перчаток.

– О чем вы думаете, мистер Литлмор?

Он думал о том, что, должно быть, действительно забыл ее имя, ибо названное ею ничего ему не говорило. Но вряд ли он мог признаться ей в этом.

– Я думаю о Сан-Диего.

– О задней веранде в доме моей сестры? Ах, не надо, там было ужасно. Она уехала оттуда. Оттуда все, верно, уехали.

Сэр Артур Димейн вынул из кармана часы, всем своим видом показывая, что он не намерен участвовать в этих семейных воспоминаниях: казалось, сословная сдержанность странным образом сочетается в нем с природной стеснительностью. Он напомнил, что им пора бы уже возвращаться в зал, но миссис Хедуэй не обратила на это никакого внимания. Уотервилу не хотелось, чтобы она уходила; глядя на нее, он испытывал такое же чувство, какое вызывает прекрасная картина. Ее густые черные волосы, роскошными кольцами спускающиеся на низкий лоб, были того оттенка, который редко теперь встретишь; цвет лица спорил с белой лилией, а когда она поворачивала голову, ее точеный профиль был столь же безупречен, как абрис камеи.

– Знаете, это здесь лучший театр, – обратилась она к Уотервилу, словно желая приобщить его к разговору. – А это Вольтер, знаменитый писатель.

– Я очень люблю «Комеди Франсез», – ответил Уотервил, улыбаясь.

– Ужасный зал, мы не слышали ни слова, – заметил сэр Артур.

– О да, ложи… – проговорил вполголоса Уотервил.

– Я немножко разочарована, – продолжала миссис Хедуэй, – но мне хочется узнать, что будет с этой женщиной дальше.

– С доньей Клориндой? Вероятно, ее убьют: во французских пьесах женщин обычно убивают, – сказал Литлмор.

– Это напомнит мне Сан-Диего! – вскричала миссис Хедуэй.

– Ну, в Сан-Диего убивали не женщин, а женщины.

– Однако ж вы остались в живых, – кокетливо возразила миссис Хедуэй.

– Да, но я изрешечен пулями.

– Бесподобно! – продолжала дама, поворачиваясь к гудоновской статуе. – Какое прекрасное изваяние.

– Вы сейчас читаете господина Вольтера? – предположил Литлмор.

– Нет, но я приобрела его сочинения.

– Вольтер – неподходящее чтение для женщин, – строго произнес англичанин, предлагая миссис Хедуэй руку.

– Ах, почему вы не сказали мне этого раньше, до того как я их купила! – воскликнула она с преувеличенным испугом.

– Я и вообразить не мог, что вы купите сто пятьдесят томов.

– Сто пятьдесят?! Я купила всего два.

– Быть может, два не так уж сильно вам повредят, – заметил Литлмор с улыбкой.

Она пронзила его укоризненным взглядом:

– Я знаю, что вы хотите сказать. Что я и так плохая. Что ж, как я ни дурна, вы должны меня навестить. – И, бросив на ходу название отеля, она покинула фойе вместе со своим англичанином.

Уотервил с интересом поглядел ему вслед; он слышал о нем в Лондоне, видел его портрет в «Ярмарке тщеславия» [79].

Вопреки утверждению этого джентльмена, спускаться в зал было еще рано, и наши друзья вышли на балкон.

– Хедуэй… Хедуэй?.. Откуда, черт возьми, у нее это имя?! – воскликнул Литлмор, в то время как они глядели вниз, в исполненный жизни мрак.

– Вероятно, от мужа, – предположил Уотервил.

– От мужа? Но от которого? Последнего звали Бек.

– А сколько их у нее было? – спросил Уотервил; ему не терпелось услышать, почему миссис Хедуэй нельзя назвать добропорядочной.

– Понятия не имею. Это нетрудно выяснить, поскольку все они, как я полагаю, живы. Когда я ее знал, она была миссис Бек… Нэнси Бек.

– Нэнси Бек! – в ужасе вскричал Уотервил. Ему представился ее профиль – тонкий профиль прекрасной римской императрицы. Да, тут многое нуждалось в объяснении.

Литлмор все объяснил ему в нескольких словах еще до того, как они вернулись в кресла, добавив, правда, что не может пока пролить свет на ее теперешнее положение. Она была для него воспоминанием о днях, проведенных на Западе; в последний раз он видел ее лет шесть назад. Он знал ее очень хорошо, встречался с ней в разных местах; полем ее деятельности были главным образом юго-западные штаты. В чем заключалась эта деятельность – трудно сказать, одно было ясно: она ограничивалась светскими рамками. Говорили, что у нее есть муж, некий Филаделфус Бек, издатель газеты демократов «Страж Дакоты», но Литлмор ни разу его не видел – супруги жили врозь, и в Сан-Диего считали, что брачные узы мистера и миссис Бек почти окончательно распались. Как он вспоминает теперь, до него впоследствии дошли толки, что она получила развод. Получить развод не составляло для нее никакого труда: никто из судей не мог перед ней устоять. Она и прежде раза два разводилась с человеком, имени которого он не помнит, и, по слухам, даже эти разводы были не первыми. Она не знала в разводах никакого удержу. Когда Литлмор впервые встретил ее в Калифорнии, она звалась миссис Грэнвил, и ему дали понять, что имя это не благоприобретенное, а унаследованное от родителей и вновь взятое после расторжения очередного злосчастного союза. В жизни Нэнси это был не первый такой эпизод – все ее союзы оказывались злосчастными, и она переменила с полдесятка имен. Она была прелестная женщина, особенно для Нью-Мексико, но злоупотребляла разводами… Это подтачивало всякое доверие; она разводилась чаще, чем выходила замуж.