Генри Джеймс - Европейцы (сборник)

Сей кодекс вовсе не помешал Оуэну остаться с ней и после того, как они покинули магазин – в надежде, что у нее еще масса дел и что она согласится под его нажимом осмотреть с ним вместе витрины других торговых заведений и, быть может, приметит там что-нибудь, что ему позволено будет ей преподнести. В какой-то момент, под впечатлением от его напора, она пришла к мысли, что его поведение – это, по зрелом размышлении, дань благодарности за ее, Фледы, незначительность. Но с другой стороны, он хотел еще, чтобы она пошла с ним куда-нибудь пообедать, – это тоже дань чему-то, но чему? Должно быть, цена ей и впрямь невелика, если ее так невысоко ценят, чтобы предложить ресторанный кутеж. Ей нужно было отнести покупки домой, и самое большее, на что она дала себя уговорить, – пройти пешком в его компании до триумфальной арки в Гайд-парке и оттуда, после недолгих препирательств, еще прогуляться. Мона сочла бы, несомненно, что Фледе следовало снова воспользоваться омнибусом; но ей теперь приходилось думать не только за себя, но и за Оуэна – она не могла думать еще и за Мону. Даже в парке осенний воздух был мутным, и, пока они шли на запад прямо по траве, как захотел Оуэн, прохладная хмарь приглушала их слова, которые мало-помалу иссякли, и все вокруг окутывала зыбкая пелена. Ему хотелось еще побыть с ней – не расставаться; он погрузился в полное молчание, именно об этом его молчание и говорило. Что же такое он все это время пытался отсрочить? Что же хотел оттянуть еще и еще? Ей стало немного страшно, пока они все шли, а она все думала. Ощущения были слишком сумбурными, чтобы утверждать что-то наверняка, но в своих чувствах он как будто переменился. Фледе Ветч сперва не пришло в голову, что он переменился к ней – разве только к Моне; и все же она сознавала, что эта, последняя, перемена, по-видимому, имеет отношение к их совместной прогулке по траве. Ей приходилось читать в романах о джентльменах, которые, прощаясь с холостой жизнью, в последний раз уступали власти своей прежней привязанности; и было сейчас что-то в манере Оуэна, в самом выражении его лица, что наводило на сравнение с одним из таких джентльменов. Но с кем и с чем в таком случае сопоставить саму Фледу? Ее нельзя было назвать прежней привязанностью – никакой привязанностью вообще; она была всего-навсего не обласканным жизнью неприметным существом, для которого искать счастье – все равно что наугад нырять за жемчугом. Счастье скрывалось на самом дне всего, что случилось с ней в последнее время; а все, что в последнее время случилось, – это то, что Оуэн Герет бывал наездами в Пойнтоне. Вот и весь скудный итог ее опыта, и что бы это ни означало для нее, это было ее личное дело – в полном согласии с ее нежеланием даже в мечтах допустить, что из этого могла возникнуть какая-то привязанность – во всяком случае, в ее понимании – для Оуэна. Прежней привязанностью, как ни крути, оказывалась Мона – Мона, которую он знал намного дольше!

Они прошли большой путь, до юго-западного угла обширного Кенсингтонского сада, и там, возле всем знакомого круглого пруда и красного дворца, когда она протянула на прощание руку, сказав, что за воротами она уж точно сядет в омнибус, их вдруг настигло понимание, что они действительно расстаются. Она была на стороне его матери, она стала частью жизни его матери, а его мать, если заглянуть в будущее, никогда больше не появится в Пойнтоне. После всего случившегося она даже и на свадьбу не поедет, и нечего теперь надеяться, что миссис Герет хоть вскользь упомянет Фледе о брачном обряде и уж тем более выразит желание, чтобы ее приятельница на нем присутствовала. Мона, как из соображений проформы, так и в пику не столько жениху, сколько его мамаше, разумеется, никакую Фледу к себе на свадьбу не позовет. Значит, все кончено; они разойдутся, и каждый пойдет своей дорогой; и сейчас – последний раз, когда они стоят лицом к лицу. Они посмотрели друг на друга, словно осознав это с новой глубиной и – что касается Оуэна – с выражением немого беспокойства, в котором выражался его обычный, только вдвое усиленный призыв к собеседнику облечь за него в нужные слова то, что он пытается сказать. Он только и смог выдавить из себя: «Я хочу, чтобы вы знали, вот, – хочу, чтобы вы знали».

Чтобы она знала – что? Он, видно, не в силах был это вымолвить, а ей самой именно это меньше всего хотелось бы узнать. Как ни была она сконфужена, она сумела понять достаточно; кровь бросилась ей в лицо. Она ему нравилась – что само по себе ее ошеломило, – нравилась сильнее, чем позволяли ему обстоятельства: вот что не давало ему покоя и что он пытался до нее донести; и она вдруг переполошилась, словно безмозглая девица, которая обнаружила, что за ней пытается приударить женатый мужчина.

– Прощайте, мистер Герет, теперь я в самом деле должна идти! – объявила она с бодростью, которую сама оценила как неестественную.

Она резко отстранилась от него, с улыбкой попятилась по траве назад и потом, уже повернувшись к нему спиной, пошла прочь так скоро, как только могла.

– Прощайте, прощайте! – вновь бросила она на ходу, пугливо спрашивая себя, не догонит ли он ее прежде, чем она дойдет до ворот; сознавая с мучительным стыдом, что ее уход больше похож на бегство, и ясно представляя себе, какое сейчас растерянное, красивое лицо у Оуэна, глядящего ей вслед. Она чувствовала себя так, будто за доброту отплатила обидной, грубой выходкой, но зато ей удалось вырваться, хотя весь путь – до ворот, потом, ужас, ужас, чуть ли не вприскочку по Броудуок, где от каждого своего суетливого движения ей делалось тошно, – казался бесконечным. Она издали махнула рукой кебу, стоявшему в ожидании на Кенсингтон-роуд, и забралась внутрь, радуясь тому, что ей попался закрытый со всех сторон четырехколесный экипаж, который в ответ на ее призыв не заставил себя ждать и в котором, сперва резким движением снизу вверх закрыв окно, она позволила себе признаться в том, что вот-вот разрыдается.

Сразу после свадьбы сестры Фледа поехала в Рикс к миссис Герет – соответствующее обещание было истребовано у Фледы без промедления; ее внутренний взор гораздо больше был сосредоточен на переменах и нововведениях в Риксе, которые, должно быть, ее ожидали, нежели на успехе всех ее экономических ухищрений, предпринятых ради счастья Мэгги. В промежутке между этими двумя пунктами ее воображению тоже было чем заняться и куда наведаться; так, когда оно, в ответ на упомянутый призыв миссис Герет, перенеслось из Уэст-Кенсингтона в Рикс, то на добрый час зависло над «террасой» с крашеными горшками, а потом отдалось на волю воздушного потока, увлекшего его прямиком в Пойнтон и дальше в Уотербат. До слуха ее не дошло покамест ни единого звука о какой-либо решительной схватке, а миссис Герет практически ничего не сообщала, объясняя это тем, что она (и это легко было понять) слишком занята, слишком обозлена и слишком утомлена для светского празднословия. Она писала только, что основательно взялась за новый дом и что Фледа немало изумится, когда увидит, как он преображается. Все еще вверх дном, и тем не менее, поскольку она переступила порог Пойнтона в последний раз, ампутация – ее словцо – свершилась. Она лишилась ноги – и ковыляет теперь как может, довольствуясь очаровательным протезом-деревяшкой; так предстоит ковылять ей всю жизнь… Вот к чему приедет ее молодой друг и чем восхитится – ее прекрасной поступи и шуму, который новая владелица учиняет в доме! Полному молчанию Пойнтона и Уотербата была под стать нерушимость тайны самой Фледы, и, повинуясь ее суровому закону, Фледа по сто раз на дню повторяла себе, что рада, рада взять на себя заботы, исключающие всякую мысль об этой мучительной тайне. Она, не жалея себя, старалась ради Мэгги и ее священника и, в противовес отцовскому эгоизму, являла добросердечие поистине неуемное. Молодые только недоумевали, отчего они ждали так долго, когда на деле все оказалось так просто. Она предусмотрела все, даже в том, как их «тихую» свадьбу немного оживить шампанским и как посредством одной-единственной бутылки продержать папашу в бодром настроении. Коротко говоря, Фледа знала и мыслью этой себя тешила, что в течение нескольких недель являла собой образец во всех отношениях.