Дэвид Брин - Бытие

Допустим далее, что не мы одни проявили такую удивительную жизнестойкость. Что многие иные формы разумной жизни избежали худших ловушек и дожили до подросткового возраста. Что ж, есть еще множество путей, позволяющих какой-нибудь перспективной разумной расе вырасти, с надеждой посмотреть в небо и тем не менее – даже на этой стадии – не реализовать свой потенциал. Какие пропасти могут нас ждать потому, что мы умны?

Возьмем одну из самых ранних, самых великих человеческих инноваций – специализацию. Даже когда мы жили в пещерах и примитивных хижинах, уже предпринимались попытки разделения труда. Лучшие охотники охотились, опытные собиратели собирали, а искусные ремесленники долгими часами плели на речных берегах корзины и делали каменные топоры. Когда сельское хозяйство начало создавать излишки, появились рынки, а также цари и священники, которые наделяли едой покорных им плотников и каменщиков, писцов и следящих за календарем астрономов. Конечно, священники и цари брали себе лучшее. Является ли управление специальностью? И вот на протяжении 99 процентов истории меньшинство управляло большинством.

Однако постепенно мастерство и знания распространялись, увеличивая драгоценные излишки, позволяя все большему числу людей читать, писать, изобретать… и тем самым создавать дополнительные богатства, что увеличивало специализацию, и так далее, пока работать на земле не остались лишь немногие, и эти крестьяне тоже стали в основном хорошо образованными специалистами.

На Западе на протяжении всего двадцатого века действовала одна тенденция – постоянная всеобщая профессионализация . К концу тысячелетия почти все, что делали муж и жена для семьи, можно было заменить продуктами или услугами, предоставляемыми рынком или государством. А что взамен? Пилот должен был только водить самолеты, а пожарный тушить пожары. Профессор преподавал, а дантист лечил зубы. Все были в выигрыше. Производительность росла. По всему земному шару распространились дешевые товары. Средний класс зимой ел клубнику, летя из одного полушария в другое. Наука процветала, объем знаний рос быстрее, чем груда принадлежащих человеку вещей.

И вот здесь – некоторым из нас – положение стало казаться угрожающим.

Позвольте увести вас в прошлое, на другой конец долгой жизни, в эпоху до взрывного распространения кибернетики, до появления Всемирной паутины и сетки, в 1970-е годы, когда я начал учиться в Калтехе. Мы, однокурсники, часто по вечерам говорили о суровой логике специализации. Много поколений она была благом, но нам казалось, что впереди нас ждет кризис.

Видите ли, наука продолжала делать открытия – во все убыстряющемся темпе. Чтобы открыть что-то новое, исследователь должен был узнавать все больше. Нам казалось, что такое развитие заставит нас сосредоточиваться на все более малых участках, обуживать области исследований, не думать о лесе, чтобы разглядывать одно дерево. Когда-нибудь новые поколения студентов будут тратить полжизни, чтобы приступить к диссертации. И даже в таком случае как узнать, не дублирует ли кто-то твои усилия – на другом краю света или за соседним холмом?

Такая перспектива – знать все больше о все меньшем – казалась нам устрашающей. Неизбежной. Выхода не было…

…пока, почти в одну ночь, мы не повернули в другом направлении. Наша цивилизация избежала кризиса, сделав технологический шаг в сторону , шаг, который казался до того очевидным, до того легким и изящным, что мало кто его заметил и прокомментировал. Ведь в век Интернета столько будоражащего. Прежний страх перед узкой специализацией стал вдруг казаться все менее понятным, когда биологи начали сотрудничать с физиками и кооперация между разными науками начала расширяться. Вместо того чтобы раздражаться из-за узкоспециализированной терминологии, эксперты разговаривали друг с другом – взволнованно и часто, как никогда!

Сегодня вряд ли кто-то помнит об этой опасности, которая так пугала нас. Ее сменила противоположная тревога – о ней мы поговорим в следующий раз.

Но сначала обдумайте вот что.

Конечно, мы избежали западни специализации, но всем ли среди звезд удалось то же самое? Теперь наше решение кажется очевидным – оседлать цунами! Ответить на поток знаний эклектическим проворством. Отказавшись держаться в границах официальных классификаций, мы позволили знаниям принять новые формы, подкрепляя профессиональное мастерство паводком рьяного любительства.

Но не считайте это само собой разумеющимся! Такой подход не обязательно повторяется повсюду. Если его порождает не какое-нибудь редкое качество нашей природы – природы умной обезьяны. Или чистая удача.

Да и в человеческих культурах это допустили бы далеко не везде. Какая из былых военных, или коммерческих, или наследственных империй разрешила бы применять такую не знающую границ инфосреду, как Интернет? Позволила бы ему проникнуть в каждую башню и каждую лачугу? Или позволила бы выполнять столько дел людям без лицензий?

Можно представить себе, как бесконечное число иных видов – да и наше собственное хрупкое возрождение – идут по сценарию, который мы, студенты, выдумывали в мрачные вечера. Проходят бесконечные тяжелые циклы, в которых специализация – некогда друг – становится злейшим врагом мудрости.

На третий день после приводнения Хакер начал зарабатывать себе на хлеб. Отчасти из чистой скуки – его обеспокоило, что племя странных дельфинов кормит его, как какого-то беспомощного младенца.

К тому же, по мере того как третий день сменился четвертым, четвертый – пятым, и так далее, все сильнее становилось необычное, крепнущее ощущение – за неимением лучшего термина можно назвать так, – что это его , Хакера, племя. По крайней мере временно.

Поэтому, если стая добывала рыбу на обед, он помогал держать рыболовную сеть и старался не вздрагивать, когда загонщики гнали прямо на него косяк рыб – огромная масса серебристых и синих стрел сама казалась огромным существом, бьющимся в смертоносной сети, а также о его маску и руки. Каждый раз челюсть Хакера зудела от напряженного субвокального звука этой схватки и от мощных щелканий китообразных, которыми они одновременно ошеломляли и приманивали свою добычу. Эта сложная многоуровневая песнь, казалось, соединяла в себе искреннее сочувствие к рыбе и почти кошачье наслаждение ее трудным положением.

Думаю, это определяется в первую очередь тем, охотник ты или дичь. Я понятия не имел, что море может быть таким шумным и таким музыкальным. Или что жизнь здесь, внизу, так… безжалостна.