Нонна Само - Пришла подруга

У меня было три свекрови. Три мужа – значит, три свекрови. Отношения у меня со свекровями были… ну, можно сказать, нормальные. То есть почти никакие. Я относилась к ним как к неизбежному довеску к мужу: если есть муж, то, соответственно, есть и свекровь. Тут ничего не поделаешь. Ко мне они, кажется, относились подобным же образом: есть сын, значит, появится и невестка. Нравится не нравится, приходится смириться и терпеть. В общем, мы друг друга терпели. Это было нетрудно, так как жили всегда отдельно от родителей. Правда, в семье первого мужа пришлось прожить год, пока строился наш кооператив. Моя первая свекровь была женщиной веселой, ничего не принимала близко к сердцу. Так мне, молодой дурочке, тогда казалось. С мужем своим жила душа в душу. Он ее обожал, смотрел на нее восторженными глазами: красивая, на щеках ямочки, всегда нарядная. Халатов дома она не носила, ну разве с утра – в ванную и обратно. Она ходила дома в голобеях, так она называла свои домашние платья. Покупала куски яркой легкой ткани, прорезала в середине дырку для головы, сострачивала по бокам, получалось нечто широкое, воздушное, нарядное. Я никогда не видела ее раздраженной, недовольной, растрепанной, без маникюра. При этом дома всегда порядок, эклеры она пекла потрясающие, стол могла накрыть просто из ничего. С продуктами было тяжело, но приходили гости – и ахали: она запекала в фольге картошку, подавала на большом блюде, а в другом блюде – тертую свеклу с черносливом. На столе горели свечи, мерцала серебром фольга, горела ярким красным пятном свекла. Свекровь садилась за пианино и пела всякие веселые песенки: «Матчиш прелестный танец, он всех волнует, кто веселиться хочет, матчиш танцует!» Все были в восторге. Мужчины говорили: «Милочка, ты – прелесть!» Она встряхивала пушистыми волосами и улыбалась своими ямочками. Муж ревновал. При этом ему, кажется, нравилось, что все от его жены без ума. Она кокетничала со всеми, а с мужем – особенно. Меня это раздражало. Мне было даже как-то неловко за нее. В ее возрасте, считала я, надо быть серьезнее. А возраст тогда у нее был сорок с хвостиком. Мне, двадцатилетней, она казалась, ну если не старой, то, конечно, пожилой. Работала она редактором в каком-то научном журнале. Приходя с работы, рассказывала всякие смешные истории, которые происходили в редакции. Я даже завидовала: ну почему ей всегда везет, всегда вокруг нее что-то интересное и веселое происходит? А у меня в институте такая скукотища. Ко мне она относилась… Да никак толком не относилась. Мне кажется, ей было со мной неинтересно. «Ты слишком серьезно к себе относишься, – как-то сказала она. – Тебе не хватает легкомыслия». «Зато у вас его больше чем надо», – хотела я сказать. Но не сказала: чего обижать старую женщину. Я была в молодости жуткая зануда с поджатыми губами.

Уже после того, как я давно развелась с ее сыном, от каких-то общих знакомых я узнала ее историю. Отец ее был расстрелян как враг народа, а его беременная жена сослана за Урал. Там она родила Милочку, которую забрали в детский дом для детей врагов народа. Что стало с матерью, Милочка так и не узнала. После детского дома Мила окончила курсы машинописи и стенографии. И то ли в Томске, то ли в Омске, где она работала стенографисткой на какой-то научной конференции, она встретилась с моим бывшем свекром. Собственно, свекром в чистом виде, то есть отцом моего будущего мужа, он не был, так как у Милочки к моменту знакомства был маленький сын, и, когда они поженились, муж усыновил мальчика. Кто был отцом ребенка – никому, кроме Милочки, не известно, да это и неважно. В общем, за четыре дня конференции они успели познакомиться, полюбить друг друга на всю жизнь и пожениться. Он привез ее в Москву, где у него сразу начались неприятности: не только готовую докторскую диссертацию не дали защитить, но и из старших сотрудников перевели в младшие. Не на той женился. Но скоро, слава богу, все изменилось, муж стал профессором, Милочка окончила полиграфический институт и работала в скучном журнале, где происходили всякие смешные истории. Или не происходили. Это тоже неважно. Просто Милочка умела радоваться жизни.

Потом мы с мужем переехали в новую квартиру, а через год он от меня ушел. Но это уже другая история, а я – о свекровях.

Вторую свекровь я помню всегда стоящей у плиты. Она все время что-то варила, жарила, запекала, фаршировала, солила, мариновала, закручивала. Она была большая мастерица по этой части. Ее кулебяки были произведениями искусства. Таких соленых опят, как у нее, я не ела больше нигде. Она запихивала в мои сумки банки, кульки, пакеты. Сумки становились неподъемными, я вынимала, она пихала снова, обижалась и плакала. Она переживала за сына, ей казалось, что он недоедает. «Я вчера заезжала к вам, привозила клюкву, тебя опять не было дома, а мой сын мыл посуду. Нельзя унижать мужчину, посуда – не мужское дело», – выговаривала она мне. Мой муж капризничал: то ему подавай киселя, как у мамы, то котлет, как у мамы. По воскресеньям мы ездили к его родителям обедать. Пропустить обед – самое большое оскорбление для свекрови. Никакие причины и отговорки, никакие природные катаклизмы не могли отменить семейный обед. Мы садились за заставленный яствами стол, и свекровь торжественно выплывала из кухни с горячей кулебякой и в засаленном на животе халате. Я сшила и подарила ей голобею, но она ее не надевала. «Почему вы не носите голобею? – спрашивала я, – это так нарядно». «А для кого мне дома-то наряжаться? – В ее тоне звучал как бы упрек мне, – я что, артистка, что ли?» Ее муж, полковник в отставке, во всем с ней соглашался. «Тебе повезло со свекровью, – говорил он мне, – ты ее слушай, она тебя плохому не научит».

Третья свекровь приходила ко мне в роддом. «Тебе нужны витамины», – говорила она. Торжественно вынимала из ридикюля пучок укропа, разрывала его пополам и королевским жестом выбрасывала вперед обе руки, в каждой – полпучка укропа. «Бери любой!»

Моя третья свекровь была режиссером. Сначала она, правда, была актрисой, но с актерской карьерой что-то не заладилось, и она переквалифицировалась в режиссеры. Ни в том ни в другом качестве я ее не застала, мне она досталась на заслуженном отдыхе. Всклокоченная голова, оторванная подпушка и громадная, величиной с блюдце, эмалевая брошь на груди. Актрисой она служила не где-нибудь, между прочим, а в Вахтанговском театре, о чем свидетельствовали фотографии, развешенные там и сям по стенам. Вот она в сцене из «Принцессы Турандот». На переднем плане Турандот – Цицилия Мансурова, а где-то в массовке, в смутной дымке, видна всклокоченная голова моей молодой свекрови. Вот фотография труппы, в центре Рубен Симонов, вокруг куча людей, свекрови не разобрать, но, должно быть, где-то присутствует, иначе – с чего бы на стене висела. О ее режиссерской деятельности никаких вещественных доказательств не представлено. Хотя нет, хранилась программка какого-то провинциального театра, где указано: режиссер спектакля – и фамилия свекрови. С мужем она давно развелась и жила только искусством. Быт презирала… Дома варила кастрюлю рисовой каши на неделю, отколупывала кусочки слипшейся каши и жарила на подсолнечном масле. «Чудная каша, хочешь?» – угощала она.