Элли Кеннеди - Риск [litres]

Я совершил ошибку.

Я совершил ошибку, осознав это в ту же секунду, как она вышла за дверь моей квартиры. Расставшись с ней, я совершил самую большую глупость в своей жизни. Я действовал, подчинившись страху, а не логике, и это сработало против меня, потому что теперь мои мысли совсем не там, где должны быть.

По иронии судьбы весь тот бред о том, что мне нужно перестать отвлекаться – что уже само по себе было ложью, – создал в моей голове еще большую неразбериху. Не Бренна меня отвлекала, а это чертово расставание с ней.

Тренер дал добро, и я поехал в Вустер сам по себе. Нашел закусочную и заказал себе на завтрак самую большую, самую калорийную порцию. Потом вдруг понял, что забыл дома свой телефон, но он мне все равно не нужен. Сегодня для меня в мире существует только предстоящий матч. Мы выиграем его и приблизимся к победе в «Ледяной четверке». Давление такое сильное, что слабый человек давно бы прогнулся. Но не я. Пусть я дал слабину в отношениях с Бренной, но, когда дело касается хоккея, я могу вынести что угодно. Так было всегда, и так всегда будет.

По коридору разносятся громкие шаги. Сначала я думаю, что моя команда приехала пораньше, но потом слышу звуки борьбы. Снова шаги, удар и разъяренный мужской крик.

– Я же сказал, вам туда нельзя!

– Нам нужна одна минута, – настойчиво говорит другой голос. – Нет, серьезно, что, как вы думаете, мы будем там делать? Убьем парня?

Я не узнаю второй голос. Ну а первый, судя по всему, принадлежит охраннику.

– Прости, парень, но нет. Я не могу вас туда впустить.

– Давай, Холлис, – вмешивается третий голос, – найдем его потом.

Холлис? Майк Холлис?

Я вскакиваю со скамьи, бегу к двери и, распахивая ее, говорю:

– Погодите. Все нормально. Я их знаю.

Охранник бросает на меня ястребиный взгляд.

– Здесь никого не должно быть!

– Это ненадолго, – заверяю я его. – Две минуты максимум.

Он отступает в сторону.

Через несколько секунд я стою в раздевалке в компании двух человек, которых ожидал увидеть меньше всего. Майк Холлис скрестил руки на широкой груди. Колин Фитцджеральд более спокоен, его руки висят вдоль туловища. Из треугольного выреза и из-под закатанных рукавов его футболки виднеются татуировки. Да этот парень весь в них!

– Откуда вы узнали, что я здесь? – спрашиваю я хоккеистов Брайара.

– Ваш гун нам сказал, – отвечает Холлис.

– Гун?

– Уэстон, – ухмыляясь, поясняет Фитцджеральд. – Моя девушка, Саммер, списалась с ним.

– А, ясно.

– Мы закончили со светской беседой? – вежливо спрашивает Холлис.

Я едва сдерживаю смех. Они как хороший коп и плохой коп.

– Да, думаю, с ней мы закончили. – Я делаю грациозный жест рукой. – Зачем вы пришли?

– Чтобы вбить в тебя чуть-чуть здравого смысла.

– Прошу, только не приплетай к этому меня, – возражает Фитцджеральд. – Я просто подвез тебя сюда.

Холлис сердито смотрит на своего товарища по команде.

– Хочешь сказать, тебе плевать на то, что он разбил сердце Дженсен?

Я втягиваю в себя воздух. Я разбил ей сердце? Она сама им так сказала?

Холлис снова разворачивается ко мне.

– Ну ты и кретин , Коннелли! Ты сделал самую большую ошибку в своей дурацкой жизни, порвав с Бренной.

– Я знаю.

– Во-первых, она сногсшибательно красива. Да омерзения красива. А еще она умная, забавная, за словом в карман не полезет и… погоди, в смысле «ты знаешь»?

Пожав плечами, я опускаюсь на скамью. Они остаются стоять, и я вдруг чувствую себя ребенком, над которым нависают два рассерженных отца.

– Я знаю и все, – несчастным голосом отвечаю я. – Это была огромная ошибка. И я собираюсь исправить ее, как только мы разгромим Мичиган.

– Если ты знаешь, то почему тогда не исправил ее еще несколько дней тому назад? – не унимается Холлис.

– Потому что у меня на носу важный матч.

Потому что до усрачки боюсь посмотреть ей в глаза.

Это правда, настоящая правда, но я ни за что не признаюсь в ней этим двум придуркам.

Конечно, можно было бы пойти по легкому пути и обвинить во всем Хейзел. Ведь это именно она вызвала тот приступ паники, когда стала забрасывать меня своими вопросами о том, готов ли я, предупреждая, как трудны отношения на расстоянии. С каждым ее аргументом мою грудь сдавливало все больше, и я стал задыхаться. Стены начали надвигаться на меня, мне стало не хватать воздуха.

Я знаю, она не нарочно. Я сам должен был уже подумать обо всех этих вопросах, должен был предвидеть все возможные проблемы.

Но я не подумал, потому что все еще жил жизнью Джейка-Одиночки. В этой жизни я эгоист. Я могу отказаться от свиданий ради хоккея. Я сосредоточен лишь на том, чтобы показать себя в НХЛ. И единственное, что имеет для меня значение, это я сам.

Джейк, состоящий в отношениях с девушкой, должен заботиться еще и о ком-то другом. Вернее, должен заботиться уже не только о себе. И осознав это, я испугался до чертиков. Я никогда раньше не делал этого? А вдруг у меня будет плохо получаться? Вдруг я подведу Бренну? Я не могу обещать ей проводить с ней каждую минуту каждого дня, а судя по тому, что говорила об этом Хейзел, у меня не останется времени на самого себя.

Правда, я не виню Хейзел. Но та паническая атака, накрывшая меня во время обеда, никак не отпускала меня и всю дорогу до дома. А когда я увидел Бренну, все мои страхи прорвались наружу.

Я ухватился за первое пришедшее в голову объяснение, проверенную временем причину, которой пользовался, чтобы отшить девушек, требовавших к себе слишком много внимания – хоккей. Я сказал Бренне, что должен поддерживать свою команду, потому что в тот момент меня пугала ответственность, пугало то, что придется поддерживать ее .

Прошел час, может быть, два, когда моя паника наконец улеглась, и я стал снова способен ясно соображать. Оказывается, я могу поддержать Бренну. Разве не это я делал на протяжении уже целого месяца? Я поддержал ее во время того спектакля на ужине Эда Малдера, помог спасти ее бывшего, дал ей совет, как исправить отношения с тренером Дженсеном. Она жила у меня дома, и если не принимать во внимание то опоздание на тренировку – всего лишь третье за последние семнадцать лет, – мне вполне удавалось совмещать хоккей и отношения с девушкой.

Конечно, я не жду, что следующий сезон будет проходить легко. Мне придется много разъезжать, я буду чертовски сильно уставать и не смогу видеться с Бренной столько, сколько хочу. Но так будет на протяжении всего лишь одного года. Мы сможем его пережить. Потом она окончит колледж, и может, даже переедет в Эдмонтон, если я еще буду там играть.

Та-а-ак, я сейчас сильно забегаю вперед. Сначала мне нужно будет убедить Бренну снова быть со мной, а только потом уже волноваться, когда она сможет переехать в другую страну, ко мне.