Айя Субботина - Обман

А… просто так.

Мой рациональный мозг не может разложить чувства на атомы, отсеять лишнее и избавить себя от патологического желания взять — и отправить ему тупое селфи, или просто голосовое сообщение. И если от первого меня удерживают красные глаза и сопливый нос, то второе я сделать не успеваю, потому что на экране планшета, где я уныло листала ленту инстаграма, появляется знакомое лицо.

Червинского. С улыбкой во всю рожу и огромной подмышечной грыжей, которая почему-то похожа на Риточку.

От неожиданности у меня мгновенно высыхают слезы, и я успеваю поймать ускользающую новость до того, как ее сменит другая. Даже не пытаюсь анализировать, откуда ЭТО взялось в моем инстаграме (судя по текстовому сопровождению — из каких-то гламурных новостей). Но то, что это мой Червинский — нет никаких сомнений. Одет с иголочки, а рядом, вцепившись в него клещом, позирует Риточка.

И приписка: «Редактор модного журнала, наконец, рассекретила личность своего жениха!»

— А ничего, что это личность моего жениха?! — Я яростно тычу пальцем в довольную моську Пустых мешочков, сожалея лишь об одном: почему в наше время никто не додумался сделать приложение «Вуду онлайн»?!

Когда через полчаса моя чудесная стерильная кухня превращается в поле боя между моим «я не ревную» и «я эту Риточку на американский флаг порву», у меня звонит телефон.

Осматриваюсь, пытаясь хотя бы примерно, на звук, определить, куда его зашвырнула в порыве злости. Кажется, за диван, так что приходиться поднапрячься, чтобы отодвинуть проклятую мебель подальше. А еще говорят, что в состоянии аффекта у человека случается неконтролируемый прилив сил. Куда, скажите пожалуйста, подевался мой?

Обрел разум и пошел разбираться со сладкой парочкой?

Когда достаю телефон, на экране пара неотвеченных от Червинского. И чего, интересно, вдруг забыл о работе, решил позвонить. Может, думает, что я еще не в курсе и сейчас расскажет сказочку про серого бычка?

И не успею я решить, перезванивать или вообще выключить телефон, Червинский звонит в третий раз. Я беру трубку и прежде чем дать ему произнести хоть звук, громко зеваю. А пусть думает, что только проснулась.

— Ты что, еще в кровати? — настороженно спрашивает Марик, и я сонно говорю «Ага!». — Задницу отлежишь, красавица моя.

— Что это ты так о ней переживаешь, — не могу удержаться, чтобы не подыграть в ответ.

Хоть очень стараюсь, но внутри все словно мурлычет и тянется к нему. А, может, ну ее, Риточку?

— Потому что у меня на твою филейную часть, адская козочка, большие и далеко идущие планы, — чуть смягчает голос Червинский, но тут же снова переходит на деловой тон. — Рита устроила представление для зевак. Говорю об этом сам, потому что только что узнал.

— Что за представление? — интересуюсь я, очень умело изображая удивление. Интересно же услышать его версию событий. Они случайно столкнулись на лестнице, она упала, он, как настоящий рыцарь, подал руку… до самого плеча.

— Приехала ко мне и закатила скандал. Пришлось выволакивать на улицу, а там уже были фотографы.

— Какое совпадение! — Мысленно всплескиваю руками, меду которыми зажата головушка соперницы. Никогда так не хотелось превратить чью-то прическу в идеальный порядок «под ноль». Пинцетом. Медленно. По волоску.

— Молька, давай только ты не будешь верить во всякую чушь, — пытается выдержать ровный тон Червинский. — Я сказал, что с тобой и хочу на тебе жениться. Поэтому мне скандалы и недопонимания не нужны.

— Да ты взрослеешь, — улыбаюсь я, с совершенно счастливым видом разглядывая разбитый глиняный горшок. Была одна большая луна, стало два полумесяца. Ручная работа, винтаж. Посажу туда что-то милое и колючее, чтобы когда Червинский провинится в следующий раз, запустить ему в больное место. Любя, само собой.

— Вера, я серьезно.

— Слушай, Червинский, ты же бабником родился — бабником и умрешь, — подначиваю его. Хочу, чтобы сказал что-то приятное в ответ. Что-то теплое, признался еще разок, как умеет только он. И тогда моя ревность заснет сладким безмятежным сном.

— Ты серьезно? — неожиданно тихо переспрашивает Марик.

— Я…

Но он не дает мне закончить, за секунду превращается из газовой горелки в Везувий.

А я — в бедные обреченные Помпеи.

Я крайнее терпеливый человек. То есть, чтобы разбередить мою злость, нужно еще крепко постараться. Кроме случаев, когда дело касается жопоруких сотрудников: тогда я зверею.

Но заслуженно: если я плачу человеку — крайне прилично, между прочим! — то пусть он будет готов ответить за каждую копейку, которую я теряю по его вине.

Но не суть и не об этом речь.

Если покопаться в памяти, хорошенько и даже с фонариком, то я не могу вспомнить случаев, когда бы меня выводили женщины. Когда бы я бесился из-за того, что они говорят или делают, или, наоборот, не говорят и не делают. Всегда либо пропускал мимо ушей, либо просто не обращал внимания. Подумаешь, что говорит какая-то безмозглая малышка? От ее слов мне ни холодно, ни жарко. Главное, что она хороша в другом, а если через пару недель мы разбежимся и я даже имени ее не вспомню — чего зря переживать?

Однако, Молька, чтоб ее, уникальна во всем.

Сначала, по ее милости, я превратился в ревнивца, который чуть не убил человека с особой жесткостью, а теперь…

У меня даже слов нет.

Настолько нет, что стакан с коньяком, который я вливаю в себя, чтобы перебить послевкусие Риткиных губ, превращается в упрямый эспандер для ладони, который я в конечном счете сжимаю. В тот момент, когда Молька смеется и называет меня неисправимым бабником. И это после того, как я уже которую неделю храню ей физическую и моральную верность. А с последним у меня вообще впервые, потому что если в моей жизни встречались красотки, затрахивающие меня до потери физического желания, то тех, которые так же затрахивали бы мой мозг, еще не было. Ни одной. Куда бы я ни смотрел, о чем бы ни думал — моя адская козочка всегда рядом, и мне тупо не хочется никого. И все женщины вокруг стали автоматически не красивыми и не сексуальными, потому что на фиг вообще другие красотки, когда от одной мысли о Мольке у меня тупо встает.

И после всего этого, я, оказывается, бабник.

— То есть ты меня приговорила и осудила, да? — Ну и голос у меня сейчас — можно камни дробить. — То есть, ты решила, что я бегаю за каждой юбкой?

— Ну бегал же. Долго. — Я не могу этого видеть, но понимаю, что она пожимает плечами.

Так и вижу, как смотрит в потолок, улыбается и с полным пофигизмом выслушивает мое признание насчет Риты. Ей же все равно, она же вся такая независимая и эмансипированная.

— Знаешь, что? — Стакан лопается у меня в руке, и я шиплю от боли, когда осколки режут руку. Матерюсь на чем свет стоит, а Вера обеспокоенно спрашивает: