Ада Самарка - Игры без чести

Еще они с Данилой ходили плавать чуть ли не с первых недель, занимались по методике Зайцева и Монтессори.

Людмила активно использовала еще и методику Никитиных для физического развития мальчика, ведь до определенного возраста физическое и умственное развитие идут нераздельно, одно напрямую зависит от другого. Им на заказ где-то в Боярке делали специальные деревянные тренажеры — ручной работы и экологически чистые, чтобы вешать на кроватку. Юра был слегка огорошен ценой этих приспособлений, но Людмила уверяла, что они того стоят. Он же настоял на приглашении няни — вначале только для того, чтобы она помогала с домашними хлопотами, но женщина попалась настолько душевная и приятная, что Данилу стали оставлять с ней примерно с семи месяцев, так как Людмила, помня об опасности зацикливания на ребенке, записалась на курсы ландшафтного дизайна. Данила и впрямь рос очень развитым мальчиком, в полтора года знал весь алфавит (тыкал пальчиком в нужную букву) и в два с копейками складывал пазл из тридцати элементов. К трем годам он знал около ста английских слов и работал с пазлами в шестьдесят элементов. В период, предшествующий этим выдающимся достижениям, Людмила приуныла, осознав вдруг, как быстро пролетело время ее самых сладких будней с малявочкой, когда он был мягкопузым, нежно агукающим несмышленышем. Эти месяцы, увенчанные пинетками, градусником для измерения температуры воды в ванночке, слюнявчиками, «бодиками», подвесным «мобилем»-каруселькой над кроваткой с «защитой» ручной вышивки, развивающим ковриком «Чикко», «грызунками» причудливых расцветок и практически неиспользованным «слингом», заказанным по Интернету из России, — канули, невозвратимые, как интенсивность чувств на первых свиданиях, как все то прекрасное, что обречено в нашей жизни на испарение и скоротечность.

И почти спонтанно Людмила решилась на второго ребенка. В отличие от прошлого раза, муж, мягко говоря, в этом решении ее не поддержал. Но Людмила стала другой. И как-то так вышло в обновленной пирамиде ее жизненных ценностей, что его мнение уже не играло такой весомой роли. К тому же у многих знакомых — крепко стоящих на ногах представителей среднего класса — росло как раз по двое детей. И образцовый семейный портрет насчитывал четырех человек и большого белого пса. Про пса, конечно, думать было рано, а вот о четвертом члене семьи — об очаровательной белокурой (в Юру) девочке — думать было как раз впору.

В этот раз все получилось не так быстро, и графики базальной температуры, а также тесты на овуляцию представляли для медиков больший интерес. Беременность протекала не так беззаботно, сперва мучили токсикоз и такая апатия, что у Людмилы не оставалось сил заниматься сбором данных и их анализом, затем матка пришла в тонус и нависла угроза выкидыша, и скрепя сердце приходилось принимать выписанные частным врачом таблетки, чтобы не загреметь в стационар на сохранение.

Данилка тогда как раз проходил «кризис двухлеток», что тоже не способствовало безмятежности.

Именно тогда Юра начал чувствовать себя виноватым, так как, приходя вечером домой и совершенно искренне подхватив на руки и пощекотав носом старшего ребенка, уже через силу, из чувства долга, шел в гостиную к жене и, улыбаясь как настоящий правильный папа, неловко становился на колени (штанина задиралась, демонстрируя худую волосатую ногу в черном носке) и, приложив ухо, приободряюще глядя на замершего в нерешительности сына, говорил: «Ну, что там наш пузик?»

Иногда пузик отвечал невразумительными шевелениями, и все заговорщицки улыбались и вздыхали от умиления.

Когда до родов оставались считаные дни, Юра подружился с Дианой.

Людмилу перекосило от одного ее имени.

Это была незамужняя девка двадцати двух лет родом из Николаева, работающая у них менеджером по логистике. Когда ее брали на работу, Людмила уже сидела в декрете и видела ее лишь пару раз мельком, когда заходила в гости в офис. Диана была слегка готичной, казалось бы, совсем не в Юрином вкусе. Бледная, с прямыми черными волосами, с миловидным чистым лицом почти без косметики, немного склонная к полноте, с большой грудью.

По словам Юры, все шесть лет знакомства с Дианой их сперва связывали исключительно приятельские отношения. То есть, сокрушенно улыбаясь, признался он, «определенная симпатия возникла еще давно». Он подвозил ее после работы, они разговорились, успев в заторе на бульваре Шевченко выявить немало общих интересов и взглядов на жизнь. Потом вместе мотались по городу в поисках подарков для важного офисного дня рождения. Диана заходила к нему в кабинет просто поболтать, и Юра всегда был рад ее видеть и именно ей, а не родителям, не кумовьям, отправил первую эсэмэску из родзала: «Ура! Мы родились — вес 3600, 51 см».

И пока жена с новорожденным лежала в комфортабельной палате частной клиники, единственной на Украине имевшей в то время лицензию на роды, он продолжал сближаться с Дианой, проговорившись в порыве смешанных чувств, что не все так сказочно в его жизни, не в бантиках, шариках и бирюлечках, как может показаться со стороны. И, пригубив немного молодого испанского вина в ресторанчике, куда сам пригласил ее зайти после работы, признался, что в «первый раз все было как-то не так» и что спустя месяц, полный ночных тревог, вымазанного зеленкой пупочка, срыгиваний, неустановившегося режима, острой ревнивой скуки старшего сына «парадоксальным образом чувствует себя одиноким».

Людмила, тем временем смакуя, предвкушая и растягивая каждый день вновь расцветшего в ее семье младенчества, совсем не обращала внимания на поздние возвращения мужа с работы и некоторые трудности, начавшиеся у него в бизнесе. Решать эти трудности приходилось овертайм, и, загруженная динамической гимнастикой, детским плаванием, а также эйдейтикой, логикой и здоровым питанием, была даже счастлива, что не нужно тратить время на ужин для мужа и ночью, отправив всех спать, совершать торопливое сонное совокупление, необходимое для сохранения гармонии в семье. Данная процедура происходила в среднем раз в две недели, так как к моменту отхода детей ко сну Людмила просто валилась с ног от усталости, да и Юра тоже. А утром было жаль будить друг друга, и вообще все были какие-то разболтанные, сонные и уставшие.

С Дианой они просто ездили на ланчи. У нее был свой мужчина. Они то сходились, то расходились, и Юра искренне радовался, когда что-то у них складывалось хорошо и Диана потом привозила кучи солнечных фотографий с таиландскими тростниковыми хижинами, пронзительно-голубой водой и пальмами, или с Эйфелевой башней, или с прозаическими верблюдами и пирамидами — и, конечно, с ними обоими на фоне всех этих красот. От этой радости Юре становилось уютно и спокойно, ведь, если бы степень его дружбы с Дианой склонилась в опасную для семьи сторону половой симпатии, он испытывал бы какие-то иные чувства. В то же время, когда Диана ссорилась со своим мужчиной, Юра сидел с ней до полуночи, обнимал, прижимал к себе, теребил за руку и твердил: «Не расстраивайся, котик, все будет хорошо, вот увидишь». И когда она решительной походкой, громко стуча каблуками, заходила к нему в кабинет, с размаху плюхалась в кресло и, положив ногу на ногу и прикрыв лицо рукой, красноречиво шмыгала носом, Юра бросал все дела и терпеливо, как настоящий отец, утешал ее, а потом они ехали на ланч.