Ада Самарка - Игры без чести

— Наверняка инициатором развода был он сам, — задумчиво проговорила Светлана, не отпуская засыпающую над столом Милку, — от таких мужиков бабы по доброй воле не уходят. Ни за что.

— Может, гулял сильно? — Может. Но от тоски, он не кобель по натуре… нееет, уж я-то видела, уж я-то сразу скажу.

Утром, как и договаривались, пошли в Лавру. Слава проспал и примчался к гостинице на такси, допустив оплошность: вместо вчерашнего плаща он надел светло-серую куртку, начиненную пухом арктических птиц, — легкую и на вид неказистую, как все очень дорогие вещи, но не под стать идиотскому белому плащу. Светлана ужасно радовалась, что в связи с воскресной службой удалось сэкономить на входных билетах (хотя таксист содрал втридорога). Минут пятнадцать они простояли в трапезной, расписанной Васнецовым, Врубелем и Серовым, послушали службу, потом пропихнулись к свечной лавке, купили свечек, поставили за здравие (Светлана, напряженная до предела, увидела перед собой всех-всех своих родных и близких, больных и не очень, но одинаково нуждающихся в ее молитвах, как и она в их добрых мыслях для помощи чему-то необъяснимому, но важному, зарождающемуся в эти часы). Слава стоял с очень серьезным лицом, глядя перед собой, — высокий плечистый, в то же время с тонкими чертами лица, мужественный, но с «печатью интеллекта», как говорила бабушка. Светлана хотела спросить, какого он вероисповедания, но постеснялась, вчерашнее идеальное понимание казалось теперь недостижимым из-за обилия людей вокруг и взволнованной трезвости в мыслях.

Потом они вышли на улицу и под колокольный звон побрели к смотровой площадке, откуда открывается дивный вид на левобережный Киев. Тот самый, белым зимним морозным днем вселяющий умиротворенный патриотизм, как было густой морозной ночью на смотровой площадке чуть ниже и левее, на Пейзажной аллее у памятника погибшему летчику под винные пары и пену «Moеt».

По скользким булыжникам, придерживая друг друга, спустились в нижнюю Лавру, удачно попали в хвост паломнической группы, следующей в Ближние пещеры. Славка там не был с детства и испытывал странное, почти сонное умиротворение. В пещерах было совсем не страшно: тихо, пахло ладаном, в небольших нишах, освещаемых лампадками, стояли гробы, на удивление маленькие, узкие — со святыми мощами. В подземной часовне горели сотни свечей, и, несмотря на скопление людей, стояла та же теплая убаюкивающая тишина. Потом они прошлись к Дальним пещерам. Было очень холодно, дул ветер, и они нырнули туда, не раздумывая, грея руки о свечки, с которыми принято ходить по пещерным коридорам, освещая себе путь.

На такси поехали в «Хуторок», Слава сказал, что увидел рекламу в гостинице. Увидев цены в меню, Светлана занервничала, испугавшись, что у простодушного американца не получается успешно конвертировать в уме трехзначные суммы в гривнах, стоящие напротив холодных закусок, и что счет может вызвать у него серьезное огорчение, которое ляжет неприятным пятном на весь визит.

— Слава, — сказала она, откладывая меню, — ви вил хэв динэр майселф. Ай кукинг биг, биг динэр, ок?

— Ок, — согласился Слава.

— Соу ви дринкинг кофе, ви дринкинг джус, но ви итинг динер там, — она махнула в сторону речки за окном, — ви итинг биг, биг динер.

— Big dinner, it sounds great, Sveta, you mean you invite me to your place?

— Май плейс? Вот?

— Джо тжебье у гьосци? — Да, да, в гости, до мэнэ.

Поели скромно, но счет все равно впечатлил. Периодически Света звонила кому-то, сильно вздыхая и закатывая глаза, говорила, что ей очень тяжело, что все ужасно — при этом призывно, горячо и преданно глядела Славе в глаза, будто оправдываясь за говоримые кому-то слова.

Прогулявшись по закрытой для транспорта улице Сагайдачного и окончательно замерзнув, погрузились в такси. Слава ждал несколько важных сообщений и не мог отключить мобильник, просто убрал звук, но приходилось как-то заслоняться от Светланы, чтобы не были видны русские буквы.

На самом деле они ехали не к Свете. Муж был хоть и в отъезде, но ее дом, личная территория, делимая с детьми, была самой энергетически уязвимой точкой, куда попадали лишь очень близкие люди, и банкеты устраивались только камерного, семейного характера. Как было договорено с самого начала — прием зарубежного гостя должен был разворачиваться непосредственно у Люсечки, которая жила на Троещине, сразу за рынком, то есть из Лесного доехать не так уж и проблематично. В простенькой однокомнатной Люсиной мышиной норке собирались вообще редко, но вся эта затея со Славой задумывалась изначально под нее. Хотя и гулять должны были идти вместе, и в ресторан вчера, и в театр — Люся стеснялась только в аэропорт ехать и теперь, кажется, немного обижалась.

Скрепя сердце Светлана усадила Славу рядом с хозяйкой, а сама удалилась на кухню с парой подружек, чтобы проконтролировать все, что в этом нуждается на финальных стадиях подготовки к банкету, когда гости уже сидят за столом. Люсечка, несмотря на забитость и простоту, ничуть не смущаясь своей лингвистической необразованности, стала мило чирикать со Славой по-русски, и он слушал ее, чуть подавшись вперед, ласково подставляя левое ухо с выбившейся из «хвостика» пепельно-желтой прядью.

— Да, видный мужик, — прошептала Светлане на ухо одна из подружек, когда они столкнулись в дверях кухни, шелестя бамбуковыми колечками, которые висели там последние лет двадцать, точно так же шелестя всем немногочисленным Люськиным мужчинам, возможно, даже изгоняя их всех. — Значит, так, — сказала Светлана, покосившись в последний раз на внимающего Славу, — мы едим, пьем, но не засиживаемся, у него завтра в два часа самолет, в аэропорту надо быть в двенадцать, короче, потом тихонько встаем и уходим, за судочками и кастрюльками вернемся завтра.

Все произошло примерно так, но с одним нюансом. Стол был, конечно, царский. Слава догадывался, что все это пышное великолепие никак не могло быть устроено на деньги Люсечки — болезненно худой крашеной блондинки с глазами слегка навыкате и неправильным прикусом, в результате которого верхние резцы встали слегка боком, заслоняя друг друга, отчего и речь ее шелестела легкой шепелявостью. Она была в серебристом вечернем платье с вырезом-капелькой и с идиотским бантом. Ее квартирка на втором этаже, обращенная окнами во двор, была обклеена темно-красными советскими обоями, отчего казалась еще меньше. Вдоль стены стояла старенькая румынская стенка со шкафом и сервантом. Слава с умилением пытался вспомнить, где видел такую в последний раз, и тут же подумал о Любушке, ему почему-то мерещилась в их гостинке примерно такая же мебель. Огромная, кривая, фанерная, с кучей бумажек, журналов, книжек, клубков с вязальными спицами — наспех убранных с более открытых пространств в глубокую темную нишу над секретером.