Ада Самарка - Игры без чести

В углу стоял темно-зеленый и изрядно порванный каким-то зверем раскладной диван, застланный пледом в бордовые и синие ромбы, на стене за диваном, как и полагается, висел ковер, тоже темный. Еще один ковер лежал на полу. В серванте было почти пусто, только пара открыток, стеклянный шарик с чем-то внутри, морская звезда и две куклы в непонятных национальных костюмах. Вся посуда красовалась на столе — добротная, почти антикварная. В шикарную германскую супницу с цветочками и завитками насыпали винегрет.

Была рыба заливная с затейливым майонезным узором на спинке и украшенная клюквой, а не банальным лимоном. Были салаты «оливье», «мимоза», «пикантный с сыром» («Прямо как песня о нашей юности», — сказал потом Вадик, блаженно прикрывая глаза), были хрустящие огурчики чьей-то собственной засолки, а также лечо, квашеная капуста и морковка по-корейски. Были рулетики из маринованных баклажанов, начиненные сыром с чесноком. Был холодец с половинками яиц и цветочками из морковки. Было жаркое, плов и картошка с грибами. Были еще вареники с творогом, но их так и не вынули из холодильника. Еще был «Наполеон», выполненный Светиной мамой.

Выпивки было столько, что никто и не считал, — все что-то принесли, и даже Слава настоял на заезде в супермаркет, где купил литровую бутылку дорогущего виски, которая стояла сейчас почти пустая. Еще было много водки, несколько бутылок кагора, кто-то притащил оставшуюся с прошлых посиделок бутылку мартини. Чтобы как-то разбавить сугубо женское общество, две подружки взяли мужей. Но одна пара, сильно беременная, ушла очень быстро — и слава богу, потому что муж очень хорошо говорил по-английски, заставляя Славу нервничать и переключаться на ломаный украинский раньше, чем была достигнута необходимая кондиция стирания лингвистических барьеров. Второй был неказистый, почти лысый, сильно потрепанный старый хрен, непонятно чей муж (потому что жена его стеснялась), с блаженным видом опрокидывающий рюмку за рюмкой, подмигивая Славе и порождая новые витки параноидальных мыслей, что его, дескать, уже давно раскусили.

И вот когда веселье миновало зенит, все ключевые застольные песни были спеты по несколько раз, расстегнуто необходимое количество пуговиц на блузках, рассказано несколько сальных историй и воспоминаний о бурной молодости и в воздухе повисло предчувствие острой хмельной тоски, во время которой на свадьбах дерутся, а в женских компаниях — горько плачут, было решено расходиться. Но Света все медлила, уступив место в такси, едущем в Лесной, кому-то еще, а потом вышло, что все ушли так неожиданно быстро, что она осталась одна — помимо Славы и хозяйки квартиры. Во время веселья они уже вовсю обнимались, Слава хватал ее за колени, норовил засунуть руку за пазуху и шептал что-то на ухо, события той безлунной морозной ночью будто сами по себе, одним плавным, нежно рокочущим, как, волны, движением вынесли его на диван, причем свет уже погас — из коридорчика на пол светила тусклая рыжая лампочка, и чернели джунглевые тени от распустившихся бамбуковых штор и в них — две женщины — с острыми коленками, вся белая с нежной кожей в зеленых синячках, с вытянутыми треугольными грудями — Люсечка, и чуть полная в талии, но очень даже подтянутая, с остатками евпаторийского загара вокруг следов от купальника — Светлана. Слава сидел на диване со скинутым на пол пледом и остатками хмельного сознания ощущал себя персонажем неприличной индийской гравюры — сильно откинувшись назад, почти лежа под ковром с восточным орнаментом, он попеременно целовался с двумя женщинами, погрузив пальцы в самые их глубины и производя точные, будто самой вселенской гармонией регулируемые движения, от которых они почти синхронно постанывали, целомудренно держа руки в паре сантиметров от центрального патерналистского образа, так удачно выставленного, что казалось, будто он является отдельным объектом, собравшим вокруг себя всю композицию, как на старинном снимке дедушка-прародитель собирает вокруг себя всю семью.

Анжелика Нестеренко родилась в небольшом шахтерском городке на востоке Украины, славящемся богатыми ископаемыми недрами, прорусской ориентированностью населения и такой чудовищной бедностью, что в любом уголке можно снимать пасмурные черно-белые репортажи с чумазыми детьми в сползающих на коленях колготках на фоне покореженных площадок, молодых вдов с седыми волосами на убогих кухнях с кирпичиком надрезанного хлеба, и — смотреть надо непременно через широкоугольный объектив для увеличения глаз и носа — грустных стариков с засаленными худенькими продуктовыми сумками и растрепанных тонконогих собачек с просящими взглядами. Или шумные юбилеи, где на столе стоит самое дорогое, но для столично-заграничного взгляда такое до слез убогое (вареная колбаса и крабовые палочки), и где на свадьбах в шахтерском ДК с обваливающейся штукатуркой и парой искусственных цветов, с шариками на стенах полные женщины пляшут в пластмассовых клипсах и черных платьях с люрексом. По большому счету, картины подобного рода можно было бы наснимать практически в любом украинском районном центре — необлагороженном на деньги владельца местной агрофирмы и удаленном от Киева километров на двести.

Детство Анжелики прошло в отрешенном недоумении, потому что родиться она должна была явно не тут. И пока Анжелика взрослела и понимала, что, несмотря на ангельское имя, никаких поблажек и привилегий от этой проклятущей жизни ждать не придется, наполнялась острой жгучей обидой, словно вылепившей ее всю — хрупкую, миниатюрную, с острым носиком и бледным, похожим на маску лицом с неопределенно спокойной формой губ. В период самого нежного, самого светлого детства, где-то от четырех до восьми лет, она воображала себя принцессой и жила в сладком предвкушении того, как однажды за ней приедет волшебная розовая карета, вся в цветочках и бусинках, или, может, какая-то загадочная, богато одетая женщина заберет ее прямо с уроков, в крайнем случае, придет письмо, и она, Анжелика, с досадой вырвет его из рук отчима, под недоуменные взгляды соберет свои немногочисленные вещи и уйдет не попрощавшись.

Мысли о принце тоже были, но думала она об этом редко и с неохотой, потому что с каждым годом наиболее реалистичным решением казалось снять бедняцкое колдовство, а по мере взросления становилось ясно, что с принцами вообще не так все просто и бескорыстно, как с волшебными бабушками и письмами. И что тут, в забытом богом поселке городского типа, с четырьмя бетонными пятиэтажками, магазином, почтой и загаженным кинотеатром, принцы не водятся.

Тридцатишестилетний, дважды сидевший Артур, имеющий, помимо татуировок, неплохой автомобиль, молодую жену и крохотную дочку, в принцы тоже не годился, но был чем-то вроде пажа, который стоял на козлах Анжеликиной кареты в бусинках по дороге к счастью.