Джудит Гулд - Рапсодия

Дмитрий бесшумно прошел по бессарабскому ковру, встал рядом с женой, взял ее руку. Она, казалось, его не замечала, продолжая смотреть на Казакова.

Тот наконец встретился с ней взглядом. На лице его появилась довольная ухмылка.

Поросячьи глаза, подумала Соня. Как у большинства таких, как он. Маленькие поросячьи глазки выглядывают из багровых складок лица пропойцы.

— Довожу до вашего сведения, что жилищная администрация забирает у вас эту квартиру. Вот бумаги. Вам придется переселиться в Другое место, более подходящее для вас.

— Что?! — выдохнул Дмитрий.

Он почувствовал, как Соня сжала его руку, словно черпая в нем силы. Он знал, что она лишь огромным усилием воли сдерживает себя.

— Милиционеры, — Казаков указал на молодых парней, — останутся здесь, пока вы не закончите упаковывать вещи. Вы должны сделать это за сегодняшний день.

Больше Соня не могла молчать.

— Сегодня?! Но это невозможно!

Несмотря на гнев, прозвучавший в ее голосе, Дмитрий уловил в нем и нотки растерянности. Кинул на нее быстрый взгляд. Заметил страх, признаки отчаяния. Кажется, она наконец начала понимать, что происходит. Весь ужас происходящего.

Дмитрий ободряюще сжал ее руку, обнял за плечи.

— Папа… что…

Миша, казалось, сейчас разрыдается. Он понял лишь одно: случилось что-то очень-очень плохое. Что именно, он понять не мог.

— Ш-ш-ш… — Дмитрий сжал свободной рукой пухлую ручонку сына. Попытался улыбнуться. — Тихо, тихо. Надо послушать, что скажут наши гости. — Он повернулся к Казакову: — Нас никто ни о чем не предупредил. Мы…

— Я вам сообщаю сейчас. Вам надлежит немедленно начинать упаковывать вещи и к вечеру покончить с этим. На ночь эта квартира будет опечатана. Завтра сюда вселятся новые жильцы.

— Но это преступление! — выкрикнула Соня. — Вы не понимаете, что делаете. Я обращусь с жалобой в Союз.

— Именно ваш Союз и забирает эту квартиру для других жильцов, — ровным тоном проговорил Казаков. Желтые от табака зубы обнажились в улыбке. Он, как видно, наслаждался своей ролью. — Так что можете жаловаться кому угодно, это вам не поможет.

Соня и Дмитрий поняли: спорить и возражать бесполезно. Положение, по-видимому, еще более серьезно, чем они могли ожидать. До сих пор они чувствовали себя надежно защищенными членством в могущественном Союзе, профессиональными успехами, карьерой. Сейчас все это развеялось в один миг.

— Упакуете только одежду и личные вещи, — продолжал Казаков. — Мебель и все остальное оставите как есть.

— Да вы с ума сошли! — не выдержала Соня. — Это наши вещи! Они принадлежат нам!

— Можете сами убедиться.

Казаков театральным жестом разложил на обеденном столе какие-то бумаги.

Соня и Дмитрий бросили взгляд на документ, понимая, что читать его нет смысла. Они уже знали, что там.

— Рояль! — воскликнул Дмитрий. — Это же наша жизнь. Мы не можем…

— Упакуете все, что войдет в чемоданы и коробки, и покинете квартиру. Внизу ждет грузовик. Милиционеры помогут вам погрузить вещи и отвезут на новое место жительства. Товарищ Кузнецов будет вас сопровождать.

Его напарник в это время с кровожадным блеском в глазах рассматривал антикварную вазу из порфира, украшенную золоченой бронзой.

У Сони слезы подступили к глазам. Еще секунда, и она не сможет их сдержать. Разрыдается в присутствии этих извергов… Нет, ни за что! Она устремила на Казакова взгляд, полный ненависти.

— Но куда мы поедем? Что мы будем делать? О, как презирал себя Дмитрий за эти беспомощные нотки в собственном голосе!

— Ваш новый адрес указан на странице номер три. Вот здесь. — Казаков повернулся к напарнику: — Иван Михайлович.

Тот вскинул глаза, быстро поставил вазу на место с виноватым выражением на лице.

— Да?

— Проследите, чтобы переезд состоялся сегодня до вечера. — С этими словами Казаков повернулся и направился к выходу.

Дмитрий взял Мишу на руки. Через плечо отца мальчик наблюдал, как чужой человек вышел из их комнаты и оставил дверь открытой. До сих пор маленький Миша еще ни разу не сталкивался со злом и не понимал, что это такое. Однако сейчас он, по-видимому, почувствовал, что жизнь их меняется. Глаза его наполнились слезами.

Соня без сил опустилась в кресло, обхватив голову руками. Это все ее вина! Сейчас она себя ненавидела. Если бы она оставила все как есть… Если бы удовлетворилась тем, что есть… И пусть бы Миша учился здесь. Но нет, ей понадобились выездные визы! Она едва не задохнулась. Выездные визы… В этом все дело. Теперь их не оставят в покое… никогда.

Она подняла голову. Встретилась глазами с Мишей. Тот смотрел на нее с тревогой. Ей захотелось кричать, визжать, рвать на себе волосы. Но она собрала всю свою волю и улыбнулась сыну. Поднялась на ноги, поцеловала его в щеку.

— Дима, надо спешить. Мы должны собрать все, что сможем.

— Мама! Что случилось? — Миша встревожено смотрел на мать, широко раскрыв свои большие темные глаза. — Мам, грустишь?

Соня не могла произнести ни слова. Отвернулась, смахнула слезу, распрямила плечи. Обернулась к сыну с мужественной улыбкой на лице. Ребенок и так уже вынес слишком много для своих лет. Она не должна доставлять ему новые огорчения.

— Нет-нет, я не грущу.

Он читал ее словно раскрытую книгу. Временами ее даже пугала эта его способность так тонко чувствовать любую перемену в ее настроении.

— Я просто задумалась о том, когда вернется папа. Сын сделал попытку ее успокоить:

— Не надо волноваться, мама. Наверное, в магазине сегодня большие очереди.

Они с Дмитрием ходили за покупками по очереди. Сегодня его черед выстаивать за продуктами в нескончаемых очередях.

— Ты прав. — Соня с трудом раздвинула губы в улыбке. — А теперь давай я послушаю, как ты играешь Шопена. Начни с ноктюрнов.

Миша сел за пианино, устроился поудобнее. Опустил голову, закрыл глаза, словно в безмолвной молитве: мысленно подготавливает себя, очищается для музыки. За последние два года Соня наблюдала эту картину несчетное количество раз.

Несколько минут она следила за тем, как он играет. Потом отвернулась к окну. По стеклу стекали струи дождя. Позади звучала меланхоличная и прекрасная музыка Шопена. Какой разительный контраст с этим унылым, блеклым пейзажем!.. Цемент и асфальт. Повсюду только цемент и асфальт. Ни деревца вокруг. А те, что еще остались, там, дальше, искорежены вандалами: нижние ветки оборваны, стволы загажены. Какой-то пост-апокалипсический пейзаж, убивающий всякую надежду. Даже сейчас, весной, все кругом голо и бесприютно, все одинакового серого цвета — и цементные дома, и площадки для убогих, тщательно оберегаемых машин, среди которых не увидишь ни одного «ЗИЛа» или «Чайки», и безрадостные детские площадки. И угнанные либо заброшенные старые автомобили на тротуарах, «раздетые» до основания, до голого каркаса, застывшие, словно в параличе. «Так же, как и мы, — пришло в голову Соне. — Два года — в полной неподвижности и забвении…»