Барбара Вуд - Улица Райских Дев

Джесмайн положила руку на живот и вздрогнула от радости. Вдруг она поняла, что за годы изгнания впервые чувствует себя счастливой. Она выносит это дитя, родится красивая девочка, и Джесмайн назовет ее Айша – именем любимой жены Пророка Мухаммеда. А если Грег уедет в Кению, она и одна вырастит свою дочь.

На повороте дороги Джесмайн вдруг услышала свистящий звук, машину тряхнуло. Она поняла, что села камера. Джесмайн затормозила, и ей удалось поставить машину на обочине скользкого от дождя шоссе. Она подняла руку, – может, кто-нибудь остановится и поможет ей, – но машины проносились мимо. Джесмайн с яростью осознала, что камеру придется менять самой – не то она опоздает в клинику. Подводя домкрат под бампер, она проклинала Грега, который обязан был держать машину в порядке. Она задыхалась от гнева, вспоминая всех, кто ее оскорбил и унизил, – насильника Хассана, деспота отца. Насилие и несправедливость царят в мире – стучало у нее в голове, и волна ярости вздымалась, ее била нервная дрожь, и вдруг машина сорвалась с неудачно поставленного домкрата, Джесмайн поскользнулась и упала, ее резанула мучительная боль, и она потеряла сознание.

Джесмайн смотрела в окно больничной палаты. За окном моросил дождь, в темноте маячило пятно света от лампочки над ее головой. Ее подобрал мотоциклист, он позвонил в полицию из придорожного автомата, и машина «скорой помощи» забрала Джесмайн вовремя. Кровотечение быстро остановили, но ребенка она потеряла. Сейчас она только что очнулась от анестезии. Дверь палаты открылась, и вошла Рашель.

– О, Джес, я так огорчена за тебя, – сказала она, садясь у кровати. – Надо тебе что-нибудь принести? Ах, хоть я и врач, но у меня сердце не на месте, когда приходится навещать друзей в больнице.

– Где Грег?

– Напротив, в магазине покупает цветы. Он ужасно расстроен, Джес.

– Я тоже. Моя мать потеряла двоих детей, одного при выкидыше. Видно, дочери нередко повторяют судьбы матерей. Вот я лежу, Рашель, и думаю о том времени, когда я с отцом лечила детей бедных крестьянок. Это был настоящий путь, а я с него свернула. Семь лет прошли бессмысленно. Я не двинулась с места. Я должна выбрать свой путь, Рашель, я изменю свою жизнь.

– Сначала поправься, а потом станешь сверхженщиной.

Джесмайн слабо улыбнулась:

– Это ты сверхженщина, Рашель, – у тебя муж, ребенок и работа.

– Ну, ладно, успокойся и отдыхай. Я буду здесь, в холле, позови, если нужно.

Вошел Грег с цветами, взгляд растерянный. Джесмайн уже не ощущала ни гнева, ни даже разочарования. Просто это был чужой человек, который какое-то время жил рядом с ней, а теперь уйдет и исчезнет.

Он помолчал, потом с трудом выговорил:

– Мне жаль, что ты потеряла ребенка.

– Мне не суждено было его иметь. Такова Божья воля, – спокойно ответила Джесмайн.

«Все предопределено», – думала она, поняв до конца значение слова «ислам» – повиновение, капитуляция. Ты отдаешься на милость Бога и в этом обретаешь мир.

– Все-таки было бы хуже, – жалобно говорил Григ, и в глазах его метались тревога и просьба о прощении. – Если бы мы уже давно знали об этом ребенке, готовили приданое, строили планы…

Глядя на него, Джесмайн поняла, что она должна помочь ему снять бремя со своей совести. И должна покончить со своим браком.

– Разве ты не помнишь, – сказала она спокойно, – что мы поженились с определенной целью? Не по любви, не для того, чтобы иметь детей, а для того, чтобы меня не выслали из Америки. Цель была достигнута, а то, что случилось – знак от Бога, что нам пора расстаться.

Он начал слабо протестовать, и тогда она сказала убежденно:

– Я не создана для брака и семьи, Бог дал мне понять это. У меня другое предназначение, и я должна искать и найти новый смысл жизни.

– Мне очень жаль, Джесмайн. Как только ты поправишься, я перееду. Квартира ведь твоя.

«Она всегда была моя, а ты был просто гостем», – подумала Джесмайн и сказала:

– Договоримся завтра. Я еще слаба.

Но он стоял у ее кровати, не понимая до конца, что же произошло. Погиб ребенок – его ребенок. Он должен был найти в душе слова утешения, включить в своей душе программу сострадания. Но что поделаешь, если мать не заложила в детстве в его душу основы этой программы. Душа осталась ущербной, она лишена дара сопереживания. Поэтому он молчит у кровати Джесмайн, поэтому эта женщина осталась для него чужой, хотя они семь лет были женаты… Да, чужой… За семь лет не возникло ни душевной близости, ни общих интересов. Отрывочные воспоминания – празднование первой годовщины свадьбы, они оба – в расцвете молодости… Празднование защиты диплома Джесмайн… Очередной раз отвергнута его диссертация, Джесмайн утешает его… Он нагнулся и поцеловал ее холодный лоб. Да, эта женщина осталась ему чужой…

– Вот вещи, которые ты просила принести, Джесмайн, – сказал он, ставя на тумбочку сумку.

Когда он ушел, Джесмайн вынула оттуда книгу, присланную из Малайзии Деклином, и с улыбкой прочитала строчки, написанные им на титульном листе, под их фамилиями – Коннор, Рашид: «Джесмайн, если вы захотите помолиться, вспомните название маленького бокового мускула носа. С любовью – Деклин».

Она положила книгу на тумбочку и достала из сумки Коран – старую книгу, переплетенную в кожу. Она привезла ее из Египта и за семь лет ни разу не брала в руки.

Теперь она открыла Коран…

Якуб внушал ей тревогу. Она боялась влюбиться в него, боялась, что он полюбит ее. Чтобы справиться с этими страхами, она работала до упаду: концерты, репетиции, примерка костюмов, снова концерты… Вечером она засыпала как убитая, а утром просыпалась, думая о Мансуре.

Она видела его в отеле «Хилтон» едва ли не на каждом своем выступлении – скромный, непритязательный, слегка лысеющий, с умным взглядом из-под очков в металлической оправе, совсем не похожий на постоянных посетителей «Хилтона», он сидел где-нибудь в углу зала и никогда не подходил к ней, не рвался за кулисы, не подносил цветов. Со времени их встречи в редакции его газеты Камилия не обменялась с Мансуром ни единым словом и ничего не узнала о нем. Она только знала, что он беден, – он приходил в «Хилтон» все время в одном и том же дешевом костюме. Камилия знала, что его газета существует на пожертвования. Больше она ничего не знала и не разузнавала, надеясь, что наваждение пройдет. Никого не спрашивала, женат ли он… Но наваждение не прошло, а усилилось…

За прошедшие годы Камилия возвела в своей душе систему оборонительных сооружений против любви. Росток любовного интереса к какому-нибудь мужчине она немедленно выкорчевывала. Но Якуб Мансур, неизвестно почему, миновал линию обороны, и теперь Камилия не знала, что же ей делать.