Дженет Таннер - Дочь роскоши

Шарль с опаской поднял засов и открыл дверь.

– Кто там? – крикнул он. – Что ты там делаешь?

Мгновение царила тишина. София слышала лишь прерывистое дыхание, потом в темноте возникла какая-то фигура. София подняла кочергу, но, к ее удивлению, Шарль схватил ее за руку:

– София, не надо!

В следующую минуту в полоске света, которая просачивалась из-под двери, фигура материализовалась в пошатывающегося изможденного бородатого мужчину. Он держался за стену, чтобы не упасть. Шарль как раз вовремя сделал шаг ему навстречу: ноги мужчины, казалось, больше ни секунды не могли удерживать его. Шарль обхватил его, и человек почти ввалился на кухню.

– Боже мой! – шепнула Лола. – Это один из пленных!

Было похоже, что весь Джерси наполнен военнопленными. Их сейчас здесь были тысячи – поляки и чехи, евреи из Эльзаса и русские, а также испанцы, прибывшие первыми. Тем августовским днем София смотрела на них во все глаза, потому что никогда не видела никого, похожего на них, они все сливались у нее перед глазами в единую массу, маршировавшую на принудительные работы. Их заставляли возводить береговые укрепления, строить железнодорожные пути, которые было почти видно из окон коттеджа Картре, прокладывали туннели в горах, чтобы строить бункеры и подземный госпиталь. Но София все равно не могла привыкнуть ко всему этому ужасу, выработать в себе иммунитет к их тяжелому положению. Когда бы она ни видела их, бесчеловечное к ним отношение, ее наполняла бессильная ярость. Конвойные были совершенно равнодушны к пленным, они напевали, проходя по улицам, устраивали себе развлечения, пытались завоевать расположение островитян.

Но было так мало людей, кто мог бы помочь пленным. Иногда, когда София видела их, выстраивавшихся в очередь к полевой кухне за своим дневным пайком – жидкой похлебкой, – она брала с собой несколько ломтей хлеба и бросала неподалеку от них, но они, хотя и страдали от голода, слишком боялись своих охранников, чтобы подобрать хлеб. Все они вызывали жалость, но среди них некоторые просто надрывали нежное сердце Софии – похожий на скелет паренек, ненамного старше Катрин, с ужасным сухим чахоточным кашлем, еще один – безостановочно, конвульсивно дрожащий.

Иные из них исчезали, и на другой день их нельзя было увидеть в процессии. София пыталась убедить себя, что их перевели в другое место, но в душе она знала, что это не так; они мертвы, похоронены в братской могиле без всяких почестей, без памятников или хотя бы знаков, где они лежат, не оплаканные никем, кроме как их товарищами по несчастью, которые сами были настолько измождены и больны, что у них уже не оставалось сил на эмоции.

Случалось, что какой-нибудь из пленных убегал и находил приют на фермах или в отдаленных домах, но наказанием за помощь их была немедленная депортация. София как-то спросила Лолу, что она будет делать, если к ним придет военнопленный и попросит о помощи. Лола резко ответила, что жалость – это хорошо, но безопасность семьи должна быть на первом месте. Но сейчас, однако, столкнувшись с такой ситуацией, она ни минуты не колебалась:

– Скорее, Шарль, тащи его сюда и закрой дверь!

София отпрянула, когда человек, все еще поддерживаемый отцом, чуть не столкнулся с ней. Одежда его выглядела ветошью, рваньем, глаза от голода запали, стали огромными, над всклокоченной бородой заострялись треугольные скулы, обтянутые голубоватой кожей.

Шарль усадил его на стул, и он плюхнулся туда, вконец ослабленный. Потом, когда он что-то хрипло и едва внятно пробормотал, Лола прижала руки к губам.

– О Боже, он русский! Шарль, дай ему, ради Бога, немного бренди!

Много раз Картре хотелось утопить свою печаль в бренди, что они выкопали в саду «Ла Мэзон Бланш» и перевезли сюда, спрятав в игрушечную коляску Катрин. Но бутылки казались им слишком драгоценными, чтобы откупорить их просто так. Они были как страховка от того, чтобы дела не стали еще хуже – поэтому, считалось, что их надо открыть только в случае крайней необходимости. И вот сейчас она пришла, эта необходимость. Шарль пошел к кухонному шкафу, вытащил большой полуторалитровый фарфоровый кувшин, висевший на одном из крючков, и вытащил бутылку. Этикетка давно пропала, но когда Шарль открыл бутылку, повеяло запахом бренди – сильным, почти выворачивающим желудок. Он налил немного в стакан и поднес к губам мужчины, но тот пребывал в легком забытьи и не мог пить. Когда Шарль наклонил стакан, бренди заструился по густой бороде мужчины. Однако через несколько минут алкоголь начал оживлять его, он слегка вздрогнул, глотнул и что-то пробормотал по-русски.

Лола села перед ним на корточки и заговорила на своем родном языке, хотя за столько лет общения на английском русский показался ей каким-то странным, неудобным. Потом она поднялась и устремилась к кладовке.

– Надо найти ему что-нибудь – он умирает с голоду.

В глиняном горшке лежали остатки хлеба, предназначенного для завтрака; Лола отрезала кусочек и намазала его тонким слоем драгоценного масла, который заработала София уроками музыки. Пленный ел с жадностью.

– У нас есть еще что-нибудь, что можно ему дать? – спросила София. – Может, обед Поля?

– О да! – Лола забыла об этом. Сегодня у них был вкусный обед: тушеные овощи с лесным голубем, которого удалось добыть Шарлю. На нем было очень мало мяса, но от запаха, которое оно придавало овощам, изо рта текли слюнки. Лола приберегла порцию Поля.

Пленный немного приходил в себя, и как только прошла опасность его обморока или – Боже упаси – смерти, прямо здесь, на кухне, Шарль стал постепенно раздражаться.

– Сколько времени прошло с тех пор, как он сбежал? – спросил он у Лолы, после того как она поговорила с мужчиной на русском.

– Он говорит, что сбежал с принудительных работ сегодня, после полудня, – через несколько мгновений ответила она.

Шарль нахмурился.

– Значат, они уже хватились его. Что ж, мы сделали все, что могли. Теперь ему придется уходить.

– Нет! – бросила Лола.

– Как это «нет»?

– Мы не можем вышвырнуть его, Шарль. Сейчас ужасно холодно. И я не думаю, что они пойдут разыскивать его сейчас, в такое время.

– Как ты можешь быть так уверена?

– Не могу, но…

– А что мы будем с ним делать?

– Здесь есть чердак. Поля сегодня нет. Он может поспать там.

– Ты с ума сошла! У него же полно блох!

– Ну пусть тогда спит в сарае. Я устрою ему постель, дам пару одеял. Ну пожалуйста! Он один из моих соотечественников, ему так плохо. И, кроме того, он ненамного старше Ники. Разве тебе не было бы приятно, если кто-нибудь так же по-доброму отнесся к нему в таком положении? Боже милосердный, а, насколько мы знаем, он как раз в таком положении!