Элейн Гудж - Нет худа без добра

Грейс выглядела озадаченной, но как только поняла, о чем идет речь, впала в легкую панику.

– Ты серьезно?

– Это ничего не решит, но хоть какое-то начало.

– О, Боже, но это как… ну, все равно как благочестивому католику принимать у себя Папу римского. Мне придется быть начеку каждую секунду!

– А ты уверена, что не преувеличиваешь?

– Ты не знаешь моей мамы. – На мгновение Грейс задумалась, потом сказала: – Я помню, много лет назад мама, Сисси и я навестили бабушку Клейборн в Блессинге. Как раз в то время, когда папа проталкивал Закон о гражданских правах. Поэтому однажды ночью перед нашим домом появилась кучка людей с фонарями и ружьями, выкрикивающими всякие гадости. Но мама вышла на веранду и обратилась к ним так, будто перед ней всего лишь шумная толпа детей, пришедших поколядовать.

– Она, кажется, похожа кое на кого, – поддразнил ее Джек.

Но Грейс, охватив себя руками, выкрикнула:

– О, Джек, а если она права?! Неужели правда о смерти Неда Эмори стоит тех страданий, которые она вызовет? Не говоря уже о возможном судебном скандале.

Джек глубоко вздохнул.

– Адвокатами займусь я. А ты должна сосредоточить внимание на своих делах, забыв о твоей матери и всем остальном.

После секундного молчания она сказала:

– Я сейчас подумала о Ноле. Когда мы встретились, у меня появилось ощущение, что она чего-то не договаривает. И вдруг меня осенило: возможно, отец действительно хотел причинить вред Неду Эмори, может быть, даже убить его. Бог знает почему – возможно, он знал, что Нед дурно обращается с Маргарет, и его терпение лопнуло. Он действительно заботился о ней, ты знаешь. В каком-то смысле Маргарет можно назвать его самым близким другом.

– Ты сама не веришь в это.

– О, Джек! – Она вздохнула. – Я не знаю, во что верить.

Взгляд Джека скользнул по скамье священника, про которую Натали при разделе имущества решила, что она ей не нужна. Скамья стала чем-то вроде места для хранения его одежды – рубашки, носки, галстуки в беспорядке валялись и свешивались с длинной перекладины ее спинки, – пока он не соберется навести порядок в гардеробе. Он заметил, как будто впервые, нераспакованные картонные коробки, сложенные стопкой в углу, все еще ожидавшие, когда до них, спустя восемь месяцев, дойдет очередь, да еще репродукции в рамках, стоящие у стены. И вдруг он ясно понял: это временное пристанище человека, который только ждет удобного случая, чтобы наконец сделать выбор и принять окончательное решение.

Но когда это еще будет? И как он может быть уверен в Грейс, когда она сама, по всей видимости, тоже мучается сомнениями?

Джеку страстно хотелось отмести все ее страхи… Да и свои заодно. Хотелось, чтобы все кончилось благополучно. Подобно тому, как ему удалось сохранить «Кэдогэн» от распада в период последствий нововведений Гауптмана. Он тогда надел маску, действуя агрессивно в соответствии с новыми директивами, чтобы никто не догадался, что на самом деле его права руководителя ущемлены.

Прислонившись к спинке кровати, Джек протянул Грейс руки, и она прижалась к нему, положив голову ему на грудь, щекоча макушкой подбородок.

Джек наклонился, чтобы ее поцеловать, а она закинула голову назад, чтобы встретить его поцелуй, слегка приоткрыв губы, крепко обнимая его сильными руками, словно он тонет и только она может помочь ему остаться на поверхности.

Она была, как персиковый сад, – с ее теплом, с ее вкусом, который он ощутил, приподняв рубашку с короткими рукавами и поцеловав сначала одну, а потом и другую грудь. О, Боже, да она способна превратить его в подростка с ненасытным аппетитом.

– Джек… Джек, я тебя так люблю…

– Я знаю… – прошептал он. Они соскользнули пониже, и их головы легли на подушки, повернувшись друг к другу, а руки и ноги сплелись между собой. – Нет, не отворачивайся. Оставайся так. На боку. Ох, да…

Джек скользнул в нее. Ее сладкая и влажная теплота была такой же, как в их первый раз, когда он кончил быстро, как неопытный подросток. Он напрягся, чтобы контролировать себя, входя с медленным, неторопливым ритмом… Его ладони обнимали округлости ее ягодиц, с каждым движением направляя ее так, чтобы она прижималась к нему теснее.

Он ощущал ее дыхание у себя на плече, легкие толчки воздуха, которые еще больше его возбуждали, приближая к финалу. Булавочные уколы световых точек танцевали на внутренней стороне его опущенных век. Но не какое-то одно физическое движение, не какая-то одна часть ее тела возбуждали его. Источником служило все ее горячее желание, ее энергия, то есть все, что заставило его влюбиться. Глупо было бы думать, что все дело в его мужском достоинстве: истинная сила их слияния в тот момент, когда они занимались любовью, лежала в их сознании и в сердце.

Джек, исполненный приливом чувств, вдруг понял, что сжимает ее так, что может сломать ей ребра, выкрикивая ее имя снова и снова.

Уже потом, когда они лежали сплетенные посреди смятых простыней, Джек сказал тихонько:

– А я говорил всерьез, когда предложил пригласить твою мать приехать.

– Я знаю, – простонала она. – Но ни к чему хорошему это не приведет. Она – масло, а я – вода. Когда я говорю с ней по телефону, каждый раз, положив трубку, я чувствую, что готова швырнуть что-нибудь об стену.

– Личная встреча могла бы иметь иной результат.

– Она не приедет, даже если я ее и в самом деле приглашу.

– Ты не знаешь всего наперед.

– А ты?

Джеку не хотелось подталкивать ее к какому-то решению. Но он был обязан.

– Она могла бы приехать. Почему ты говоришь так уверенно, если даже ее не спрашивала?

Она рассмеялась сухим скрипучим смехом, звук которого исходил откуда-то из гортани.

– Ты не знаешь Корделию Клейборн Траскотт.

– Но поскольку я сплю с ее дочерью, не думаешь ли ты, что нам с ней пора встретиться?

Грейс молчала так долго, что можно было подумать, будто она уснула, если бы не упругость ее тела, похожего на какое-то устройство с пружинкой, готовой в любую минуту выскочить. Наконец она, освещенная теплым и мягким светом прикроватной лампы, который подчеркивал ее скулы и щеки, повернулась к нему и сказала голосом девчонки-сорванца, принимающей вызов:

– Хорошо, Джек Гоулд. Я приглашу ее. Но если она примет приглашение… Ну, тогда не говори, что я тебя не предупреждала.

– Гейб, я хочу спросить тебя кое о чем…

Корделия опустилась на колени около грядки с тюльпанами и положила садовый совок в корзинку из ивняка. Вместе со множеством садового инструмента, аккуратно разложенного по парусиновым карманам, в корзине лежали колышки и рулон бечевки для разметки гряд.

"Ты не получил, Гейб, как все остальные, письменного приглашения. Но пойдешь ли ты на прием в честь Сисси? Единственное, что может извинить меня, почему я дотянула до последней минуты, это то, что я боялась… выглядеть глупо и рисковать нашей славной дружбой ради какой-то неосуществимой фантазии".