Элейн Гудж - Нет худа без добра

– Может быть, вы придете к какому-то выводу относительно нас после того, как выслушаете меня?

Долгое молчание. Оно обволакивало Нолу, как будто стены кабинета давили и не позволяли дышать.

– Я приду, – наконец ответила Корделия.

Легкие Нолы снова задышали. Кружащая голову теплота разлилась по всему телу, ее дополняло необычное чувство бесконечности, как будто сила земного тяготения на нее уже не действовала. Может быть, так чувствуют себя сумасшедшие. Или совсем наоборот – всю жизнь она была немножко сумасшедшей, а теперь наконец-то начала обретать разум.

Положив трубку, Корделия целую минуту сидела, уставившись на телефон, словно это была ядовитая змея, укусившая ее. Неужели она действительно согласилась встретиться с этой женщиной?

Корделия попыталась вспомнить угрюмую маленькую девочку, которую она мельком видела играющей около своей матери. Но на это воспоминание накладывался образ высокой эффектной женщины, которую она видела вчера на экране телевизора. Женщины, которая, глядя прямо в объектив камеры, произнесла: "Да, сенатор Траскотт – мой отец".

Корделии хотелось стереть из памяти этот образ и эти слова, она старалась заглушить негромкий голос разума, спрашивающий ее: "Зачем Ноле лгать?"

Уин. Где Уин? Он бы знал, что делать. Разве не он позапрошлым вечером умело обошелся с теми репортерами, которые, не сумев связаться с ней в Блессинге, звонили сюда в надежде поговорить с ее адвокатом? Уин сумел сделать так, чтобы они не заявились сюда, отвечая на их ужасные вопросы о Джине так гладко, будто говорил по бумажке.

Однако он сейчас был в своем офисе… а Нола не репортер. Придется решать эту проблему самой. Так же, как она решала любую проблему, какой бы неприятной она ни была.

Расположившись на диване-кровати в кабинете Уина, Корделия впервые с момента приезда сюда заметила, что для кабинета мужчины он выглядел несколько легкомысленным. Расписанные под мрамор зеленые книжные полки с приземистыми глиняными фигурками, намеренно расставленными тут и там между бестселлерами в ярких обложках, толстое, в кожаном переплете издание "Общественного регистра". Страшные африканские маски на стене над диваном, по замыслу декоратора, несомненно, должны были воплощать мужское начало. Она не видела ни одной детали, которая бы соответствовала характеру Уина. Может, потому, что знала его не так хорошо, как ей думалось?

Стук в дверь напугал Корделию, и сердце ее подпрыгнуло.

– Войдите.

Это был Крис. В широких джинсах и мешковатом хлопчатобумажном спортивном свитере он выглядел, как беспризорник из немого кино. Корделии страшно хотелось прижать его к себе и поцеловать. Но Крис был уже взрослым мальчиком, этим она его только смутит. Сейчас он позволял такие нежности только своей собаке, следовавшей за ним по пятам. Это был подросший золотистый ресивер с огромными лапами, заплетавшимися одна за другую, когда он прыгал и скакал вокруг Криса.

– У тебя все в порядке, Нана? – спросил Крис, вглядевшись в нее. – Ты выглядишь как-то… не так.

Неужели это так заметно? – подумала Корделия. Надо взять себя в руки и не показывать Крису, что что-то не в порядке.

– Ничего подобного, – ответила она с оживлением, которое, однако, далось с трудом даже с ее многолетним опытом в этой области. – Знаешь, дорогой, я очень люблю Нью-Йорк, но, вероятно, переусердствовала. Все эти музеи, галереи и универмаги – просто не могу выдерживать темп так, как в те времена, когда я была помоложе.

Она не упомянула о своих бесчисленных визитах к старым друзьям и коллегам ее и Юджина, которые наносила с целью обеспечить финансовую поддержку библиотеке.

– Что ты, Нана! – Крис округлил глаза. – Могу поспорить, что ты пробежишь марафон и опередишь всех.

– Это вполне возможно, – ответила Корделия, сохраняя невозмутимый вид.

Ее порадовала улыбка, притаившаяся в уголках рта Криса. Однако его все еще что-то беспокоило. Она почувствовала это давно, но надеялась, что это было всего лишь следствием буйства гормонов в переходном возрасте.

– Нана… Можно тебя спросить кое о чем? – Крис опустился на колени перед диваном, чтобы погладить собаку. Волосы закрыли его лицо. – Ты любишь мою маму?

– Что за вопрос? Бог мой, ведь она – моя дочь!

– Тогда почему же ты живешь здесь?

– Ну… это довольно сложно, мой дорогой. Твоя мама и я… у нас есть разногласия. Но это совсем не означает, что мы не любим друг друга.

– Значит, можно любить кого-нибудь и все-таки не хотеть жить вместе?

Корделия поняла, что Крис сейчас имел в виду.

– Да, думаю, что это так, – сказала она мягко, стараясь продвигаться вперед осторожно, как будто шла по только что засеянной лужайке. – Это зависит от обстоятельств.

Крис взглянул на нее снизу, и она заметила, что в глазах у него блестят слезы.

– Папа хочет, чтобы я жил с ним… А я не знаю. Я скучаю по маме. Мне очень не хочется говорить ей, что я хотел бы жить здесь.

– О, Господи! – воскликнула Корделия. Чувствуя, что ей трудно сидеть, она заставила себя выпрямиться. – Крис, ты говорил отцу о том, что чувствуешь?

– Вроде да… Да, говорил. – Он обвил рукой собачью шею и прижался щекой к пушистому золотому загривку. – Папа, он… да ладно.

– Что же сказал твой папа?

– Он так не думал… Он на самом деле не сделает этого…

– Крис, что бы он ни сказал, что бы это ни было, тебя это беспокоит. Так почему же не открыться мне?

Она говорила мягко, стараясь не отпугнуть мальчика.

– Он сказал, что понял бы меня, но… – Так как Крис прижимался лицом к шее собаки, его голос звучал слабо и приглушенно. Наконец он поднял голову и быстро договорил: – Но если я вернусь к маме, ему будет трудно одному содержать Коди.

Корделия была потрясена. Неужели Уин сказал это? Какой ужас! Бедняжка Крис! Неудивительно, что он так расстроен.

Она вдруг увидела Уина в ином свете – не как заботливого зятя, который не забывал посылать ей ко дню рождения и Дню матери поздравительные открытки и который так хорошо смотрелся на семейных торжествах, а как человека, который нечаянно, а возможно, и в силу собственной бесчувственности спровоцировал всю эту историю.

– А как же твоя мама? Ведь она будет ужасно скучать по тебе.

Корделия была поражена, обнаружив в себе столько сочувствия к дочери, на которую так злилась.

– Я надеялся… – Крис прикусил губу.

– Крис, в чем дело?

– Папа сказал… – Он остановился. – Не знаю, говорить ли об этом?

– Господи, я выслушала за последние несколько месяцев столько исповедей, что мне хватит до конца жизни. – Корделия натянуто улыбнулась. – Думаю, еще одна мне вреда не причинит.

– Помнишь тот вечер, когда папа остался на ночь в офисе? Так вот, он там не был. Он сказал мне, что ночевал у мамы.