Игорь Матвеев - Прощай Багдад

С этой минуты ее жизнь изменилась.

16 июля Саддам Хусейн принял всю полноту власти в стране, а на следующий день впервые выступил в качестве президента Ирака и председателя Революционного командного совета. Лена и Ахмед сидели перед телевизором.

Прошел ровно год со времени тех страшных событий — расстрела солдат и офицеров, обвиненных в подрывной коммунистической деятельности в армии, косвенным участником которых невольно стала и Лена.

— …переход власти от одного лидера к другому таким естественным, нравственным и конституционным образом, как это случилось в нашей стране, в нашей партии, является уникальным как в древней, так и в современной истории, — вещал с трибуны Саддам Хусейн, одетый в строгий темный костюм и белую рубашку с галстуком. — Он уникален, но не удивителен, потому что проистекает из безупречности нашей арабской нации, из величия ислама и из принципов арабской социалистической партии Баас…

— Все ясно, — вполголоса произнес Ахмед.

Она с тревогой посмотрела на мужа.

— Что? Чем это теперь для нас обернется?

— Пойдем прогуляемся.

Они вышли на улицу. Ахмед похлопал себя по карманам, нашел пачку сигарет и закурил. Некоторое время он шел молча, собираясь с мыслями.

— Чем обернется, спрашиваешь? Ну, он начнет мстить всем, кто был не согласен с ним в прежнем правительстве, выявлять заговоры, искоренять крамолу, душить оппонентов. Начнет окружать себя преданными ему людьми. А для нас… лично для нас это не обернется ничем.

Но в этом Ахмед ошибался.

На следующий день последовало сообщение о том, что в стране раскрыт «антиправительственный заговор», который, якобы, готовили несколько десятков высокопоставленных чиновников. Все они, как ни странно, оказались членами партии Баас.

Большинство из них было арестовано, и суд, скорый и неправый, засел за работу. Менее чем через неделю приговор был вынесен. Организаторы были приговорены к смертной казни, остальные «отделались» сроками тюремного заключения до 15 лет.

Два дня спустя Ахмед вернулся домой поздно вечером, бледный, осунувшийся и подавленный. Сердце Лены тревожно екнуло.

— Случилось что-нибудь?

— Случилось.

— Что?

Он махнул рукой.

— Лучше включи телевизор.

Она прошла в комнату и нажала кнопку включения «Сони», подаренного им на свадьбу кем-то из многочисленной родни Ахмеда.

— …и тогда было решено, что исполнение приговора надлежит осуществить их бывшим товарищам по партии. Подобный подход был по-партийному принципиальным; только так можно поднять боевой дух партии Баас и еще сильнее сплотить ее членов. Каждая из партийных организаций на местах прислала своего представителя с оружием в столицу. Изменники были казнены. Президент страны Саддам Хусейн высоко…

— О чем… о чем это? — пробормотала Лена. Она уже довольно сносно понимала разговорную арабскую речь, хотя, конечно, в политической терминологии разбиралась не особо.

Ахмед устало опустился на диван. Некоторое время он молчал, вероятно, не зная, с чего начать, потом, не поднимая головы, медленно, как будто каждое из слов было налито свинцовой тяжестью, начал говорить:

— …Меня забрали прямо с работы. Посадили в машину и повезли. Сказали, что сейчас мне предстоит выполнить мой партийный долг. Сначала я не понял, куда мы едем, но когда мы въехали на территорию тюрьмы, начал догадываться. На тюремном дворе было уже много людей — в основном гражданские, все с оружием. Человек сто, а может двести. Вероятно, их свозили туда со всего Ирака. Может, кто-то приехал и добровольно, не знаю. Мне дали старый карабин… — он замолчал.

Кажется, она начала догадываться. Сейчас он должен был рассказать ей, как он убивал людей, ее Ахмед — милый, нежный, любящий. Господи, да это пострашнее рефрижераторов для трупов!

Он поднял голову и впервые посмотрел на нее. В его глубоко запавших глазах стояли слезы.

— …их вывели во двор, двадцать одного человека — тех, которых приговорили к высшей мере. Поставили к стене со связанными руками. Все начали стрелять. Пуль было так много, что они буквально разрывали тела на части.

— И ты… ты тоже убивал? — каким-то чужим, отрешенным голосом спросила она.

— Я задрал ствол карабина и стрелял поверх их голов в кирпичную стену, — глухо произнес Ахмед. — Так расстрелял все патроны. Кто-то заметил. Мне дали новую обойму, но… они все были уже мертвы, лежали в лужах крови. Я не забуду эту картину до конца своих дней… Потом мне сказали, что из-за того, что я не выполнил свой партийный долг, у меня будут большие неприятности.

Она опустилась на ковер у его ног, взяла его руку, прижала к своей щеке.

— Ты поступил правильно, Ахмед. Это пусть палачи выполняют свой долг.

— Спасибо, Лена.

Через два дня Ахмед Аззави был исключен из партии и уволен с работы.

— Я думал, что после того как Рагхад погибла, у меня уже больше ничего не будет. Никогда. Понимаешь… Ничего и никогда! Если честно, я не сторонник многоженства, хотя оно и распространено у нас на Востоке. Аллах дает человеку единственную любовь, и ее нельзя делить между несколькими женщинами. И мне казалось, что наша любовь и была, и осталась той самой, единственной. Да, я так думал до тех пор, пока не встретил… тебя.

Они сидели за столиком в углу прокуренного студенческого кафе. Официантка принесла им кофе, пирожные и, смерив Ахмеда любопытным взглядом, удалилась.

— Я хотел все бросить — работу, дом, завербоваться куда-то простым рабочим и уехать из Ирака. Все равно куда, лишь бы подальше от тех мест, от тех улиц, по которым мы с ней ходили, лишь бы забыть… Наверное, я бы так и сделал, но тут в бюро пришла э… как это? разрядка…

— Разнарядка, — тихо поправила Лена.

— Да, разнарядка. Одного человека надо было отправить в Россию… Советский Союз, — поправился он. — На стажировку. Выбрали меня.

В помещение с шумом ввалилась группа студентов. Они расселись за свободные столики, заказали пива. У одного был кассетник, из динамиков которого неслись мощные аккорды «Дип перпл».

Ахмед поморщился. Разговаривать стало невозможно. Они допили кофе и вышли на улицу.

Он взял ее за руку.

— Лена, я не знаю, что мне делать.

«А мне? — подумала она. — Особенно теперь, после утреннего разговора с деканом».

…Об их романе говорил уже весь институт, так что когда после второй пары Лену Кондратьеву вызвали в деканат, она уже почти наверняка знала причину и лишь удивлялась тому, что это не произошло раньше. Она слышала краем уха, что лет десять назад какой-то преподаватель-еврей все-таки добился выезда в Израиль, после чего в институте вышел большой скандал и с руководства политеха «послетали шапки».