Дэвид Николс - Один день

Он просыпается, вздрогнув, и смотрит на часы, потом еще раз: 18.26. Он проспал шесть часов, весь день — но разве это возможно? Однако, подняв шторы, он видит на небе закатное солнце. Голова по-прежнему болит, веки как будто склеили резиной, во рту металлический привкус; Декстер хочет пить и есть, как никогда в жизни. Он тянется за стаканом с вином; стакан теплый. Выпивает половину и вдруг морщится — в стакан пробралась толстая синяя муха, она жужжит, бьется о его губу и тонет. Декстер роняет стакан, пролив вино на рубашку и на кровать. Пошатнувшись, поднимается на ноги.

В ванной он брызгает водой на лицо. От пропотевшей рубашки исходит явный запах спиртного. С чувством легкой брезгливости Декстер мажет подмышки старым отцовским деодорантом. Снизу доносится позвякивание кастрюль и сковородок, радиоболтовня — звуки семейного ужина. Сделай бодрое лицо, будь бодрым, счастливым, вежливым, а потом вали отсюда.

Но, проходя мимо комнаты матери, он видит, что она сидит на краю кровати, боком к нему, и смотрит на поля — как будто поджидает его. Она медленно поворачивает голову, но он топчется на пороге, как маленький ребенок.

— Весь день пропустил, — тихо говорит она.

— Уснул.

— Я уж поняла. Тебе лучше?

— Нет.

— Хм… Боюсь, отец на тебя злится.

— Ничего нового. — Она снисходительно улыбается, и, ободренный ее улыбкой, он прибавляет: — В последнее время все словно ополчились на меня.

— Бедный, бедный малыш Декстер, — говорит мать, и он не может понять, саркастичны или искренни ее слова. — Поди сюда, сядь. — Она улыбается и похлопывает по кровати возле себя. — Сядь рядом. — Он послушно входит в комнату и садится так, что их ноги соприкасаются. Она роняет голову ему на плечо. — Мы не похожи на самих себя, верно? Я уж точно, и ты тоже. Ты другой. Не такой, каким я тебя помню.

— И в чем это выражается?

— Могу я говорить откровенно?

— А это обязательно?

— Пожалуй. Кажется, я имею на это право.

— Тогда говори.

— Я думаю… — Она поднимает голову. — Мне кажется, что у тебя есть всё необходимое для того, чтобы стать хорошим человеком. Даже исключительным. Я всегда так считала. Матери и должны так думать, правда? Но, по-моему, ты не используешь свой потенциал. Пока. По-моему, тебе еще предстоит большой путь. Вот и всё.

— Ясно.

— Не обижайся, но иногда… — она берет его ладонь в свою и потирает ее большим пальцем, — иногда мне кажется, что ты вообще перестал быть хорошим.

Некоторое время они сидят молча, потом он наконец говорит:

— Мне нечего на это ответить.

— Ты и не должен.

— Ты сердишься на меня?

— Немного. Впрочем, в последнее время меня все бесят. Все, кто не болеет.

— Мам, мне так жаль.

Она сильнее жмет пальцем на его ладонь:

— Я знаю.

— Я останусь на ночь. Сегодня.

— Нет, только не сегодня. Ты занят. Лучше приди еще раз и сделай вид, будто ничего не было.

Он встает, кладет руки ей на плечи и касается щекой ее щеки. Ощущает ее дыхание в ухе, теплое, сладкое дыхание, и уходит.

— Скажи спасибо Эмме, — говорит она, — за книги.

— Скажу.

— Передавай ей привет. Когда увидишь ее сегодня.

— Сегодня?

— Да. Вы же сегодня встречаетесь.

Он вспоминает о своей лжи:

— Да, да, конечно. И извини, если сегодня я был не очень… хорошим.

— Что ж… Всегда есть завтра, всегда можно исправиться, — с улыбкой произносит она.

По лестнице Декстер спускается уже бегом, надеясь, что сумеет быстро промелькнуть незамеченным, но отец его читает газету в коридоре — или делает вид, что читает. Он снова словно подкарауливает его, как дежурный на посту или куратор по условному освобождению.

— Я проспал, — говорит Декстер ему в спину.

Отец переворачивает страницу:

— Да. Я понял.

— Пап, почему ты меня не разбудил?

— А какой смысл? Да и мне кажется, я не должен этого делать. — Он снова перелистывает газету. — Тебе не четырнадцать, Декстер.

— Но теперь мне пора уходить!

— Что ж, если пора, так уходи… — Конец фразы повисает в воздухе. Декстер замечает Кэсси в гостиной — та тоже делает вид, что читает, но лицо ее горит от неодобрения и праведного гнева. Надо сваливать отсюда прямо сейчас, пока гроза не разразилась. Он кладет руку на столик в прихожей, нащупывая ключи, но их там нет.

— Мои ключи от машины…

— Я их спрятал, — сообщает отец, продолжая читать газету.

Декстер смеется:

— Ты не можешь прятать от меня мои ключи!

— Очевидно, могу, раз я это сделал. Хочешь поиграть в «найди ключи»?

— И могу я спросить, зачем ты это сделал? — возмущенно говорит Декстер.

Отец отрывается от газеты и поднимает голову, словно принюхиваясь:

— Затем, что ты пьян.

Кэсси встает с дивана, подходит к двери гостиной и закрывает ее.

— Что за бред! — с нервным смехом говорит Декстер.

Отец смотрит на него через плечо:

— Декстер, я могу отличить пьяного от трезвого. Тем более когда речь идет о тебе. В конце концов, я наблюдаю, как ты напиваешься, последние двенадцать лет.

— Но я не пьян, у меня просто похмелье.

— В любом случае, за руль ты не сядешь.

И снова Декстер презрительно усмехается, закатывает глаза, намереваясь с негодованием возразить, но лишь произносит неубедительным тоном:

— Но, пап, мне уже двадцать восемь!

— Никогда бы не подумал, — заявляет отец, запускает руку в карман и достает свои ключи. С притворной веселостью подбрасывает их в воздух и ловит. — Пойдем. Подвезу тебя до станции.

С сестрой Декстер не прощается.

Иногда мне кажется, что ты вообще перестал быть хорошим. Его отец молча ведет машину; Декстер обиженно ссутулился на сиденье старого «ягуара». Когда тишина становится невыносимой, отец тихо и строго произносит, не отрывая глаз от дороги:

— Можешь забрать машину в субботу. Когда протрезвеешь.

— Я уже протрезвел, — говорит Декстер и слышит собственный голос как бы со стороны: капризный, обиженный, голос шестнадцатилетнего мальчишки. — Что за ерунда! — раздраженно добавляет он.

— Декстер, я не буду с тобой спорить.

Декстер надувается и сползает по сиденью вниз, прислонившись лбом и носом к боковому стеклу. Мимо проносятся пригородные аллеи, по обеим сторонам застроенные дорогими коттеджами. Его отец, который всегда ненавидел конфликты и сейчас явно чувствует себя ужасно, включает радио, чтобы заглушить тишину, и они слушают классическую музыку: марш, помпезный и банальный. Подъезжают к станции. Отец заезжает на парковку, которая в выходной почти пуста. Декстер открывает дверь, ставит одну ногу на гравий… но отец, кажется, не собирается прощаться, он просто сидит и ждет с заведенным мотором, безразличный, как шофер такси, устремив взгляд на приборную доску и постукивая пальцами в такт безумному маршу.