Дэвид Николс - Один день

— Может, мы переросли друг друга.

Он помолчал и сказал:

— Так кто, по-твоему, кого перерос — ты меня или я тебя?

Она вытерла нос рукой:

— Мне кажется, ты считаешь меня… скучной. Думаешь, я не разрешаю тебе развлекаться. По-моему, я тебе больше неинтересна.

— Эм, я вовсе не считаю тебя скучной…

— И я тоже себя скучной не считаю! Представь! По-моему, я просто замечательная, если бы ты только знал, какая я замечательная — а ведь раньше ты так и думал! Но если ты больше так не считаешь или просто принимаешь это как должное, ради бога. Я просто не хочу больше терпеть такое отношение.

— Какое отношение?

Она вздохнула и ответила после секундной паузы:

— Как будто ты предпочел бы быть где-нибудь еще и с кем-нибудь другим.

Он хотел было ей возразить, но ведь в этот самый момент в ресторане его ждала девица с сигаретами: она спрятала бумажку с номером его мобильника за подвязку. Позднее он будет думать о том, нельзя ли было сказать что-нибудь еще, чтобы исправить ситуацию, может быть, просто отшутиться. Но сейчас ему ничего не приходило в голову, и Эмма выпустила его руку.

— Ну, иди, — сказала Эмма. — Иди на свою вечеринку. Считай, что ты от меня избавился. Ты свободен.

Безнадежно пытаясь храбриться, Декстер рассмеялся:

— Звучит так, будто ты меня бросаешь!

Она грустно улыбнулась:

— В некотором смысле, наверное, так и есть. Ты уже не тот, каким я тебя знала, Декс. Прежний ты мне очень, очень нравился. И я хотела бы, чтобы прежний Декстер вернулся, но пока этого не произойдет, пожалуйста, не звони мне больше.

Она повернулась и нетвердой походкой пошла по переулку в сторону Лестер-сквер.

На секунду перед глазами Декстера промелькнуло короткое, но идеально отчетливое воспоминание: он после похорон матери плачет, сжавшись на полу в ванной, а Эмма обнимает его и гладит по голове. И он воспринимал всё это как должное, променял всё это на пустые забавы. Он пошел за ней, говоря:

— Брось, Эм, мы же всё еще друзья, верно? Сам знаю, что в последнее время вел себя странно, но… — Она замерла на секунду, но не обернулась, и он понял, что она плачет. — Эмма?

И вдруг она очень быстро повернулась, подошла к нему, прижала его лицо к своему лицу, коснувшись своей теплой и мокрой щекой его щеки, и быстро и тихо заговорила ему на ухо:

— Декстер, я очень тебя люблю. Очень, очень люблю, и всегда буду, наверное. — Ее губы коснулись его щеки, и в этот момент ему показалось, что Эмма его простила. — Просто мне не нравится, каким ты стал. Прости.

Эмма отстранилась и ушла, а он остался стоять один в переулке, пытаясь представить, что будет делать теперь.

Вернувшись чуть раньше двенадцати, Иэн видит Эмму, свернувшуюся клубком на диване; она смотрит какой-то старый фильм.

— Что-то ты рано вернулась. Как там наш золотой мальчик?

— Ужасно, — бормочет она.

Если Иэн и рад этому, то старается не выдать голосом:

— А что, что случилось?

— Не хочу об этом говорить. Только не сегодня.

— Почему? Эмма, скажи! Что он сказал? Вы поссорились?

— Иэн, пожалуйста! Только не сегодня. Иди ко мне, ладно?

Она подвигается, освобождая для него место на диване. Иэн садится и в этот момент замечает, какое на Эмме платье. Ради него она никогда бы так не оделась.

— Ты в этом была?

Она теребит подол большим и указательным пальцами.

— Зря я так вырядилась.

— А по-моему, ты просто красотка.

Она прижимается к нему, кладет голову ему на плечо:

— Как выступление?

— Не особо.

— Выступал со своим номером про кошек и собак?

— Угу.

— Помидорами кидали?

— Немножко.

— Может, это не лучший твой номер.

— И кричали «Бу!».

— Ну, куда ж без этого, верно? Всех иногда освистывают.

— Наверное, ты права. Хотя иногда мне кажется…

— Что?

— Может, я просто не смешной?

Она утыкается лицом ему в грудь:

— Иэн!

— Да?

— Ты очень, очень смешной.

— Спасибо, Эм.

Он кладет голову ей на затылок и вспоминает о маленькой красной коробочке с подкладкой из складчатого шелка, где лежит обручальное кольцо. Уже две недели она спрятана в одном из его спортивных носков, поджидая своего часа. Но сейчас неподходящее время. Вот через три недели они будут лежать на пляже на Корфу. Он уже видит ресторан с видом на море, полнолуние, загорелую и улыбающуюся Эмму в летнем платье, тарелку свежих кальмаров. Он подарит ей кольцо и что-нибудь схохмит. Уже несколько недель он ломает голову над разными комически-романтическими репликами — может, уронить кольцо в винный бокал, пока она будет в туалете? Или достать его изо рта запеченной на гриле рыбины и пожаловаться официанту? Спрятать среди колец кальмара — вот хорошая идея. А может, он его просто подарит. Он репетирует в уме предложение: выходи за меня, Эмма Морли. Выходи за меня.

— Я люблю тебя, Эм, — произносит он вслух.

— И я тебя, — говорит Эмма. — И я тебя люблю.

Продавщица сигарет сидит у стойки бара в свой двадцатиминутный перерыв, набросив поверх корсета куртку, потягивая виски и слушая стенания этого парня, который все говорит и говорит о своей подруге, той хорошенькой бедняжке, что споткнулась на лестнице. Кажется, у них вышла какая-то размолвка. Продавщица сигарет теряет и снова улавливает нить его монолога, время от времени кивая и украдкой поглядывая на часы. До двенадцати осталось всего пять минут, и пора уже возвращаться к работе. Между двенадцатью и часом дают больше всего чаевых — клиенты-мужчины в это время почему-то особенно похотливы и склонны к идиотским поступкам. Еще пять минут, и она уйдет. Все равно бедолага едва на ногах держится.

Она узнала в нем ведущего той тупой передачи — разве он не встречается со Сьюки Медоуз? — но имени его вспомнить не может. Неужели это шоу еще кто-то смотрит? Его костюм испачкан, карманы, набитые пачками невыкуренных сигарет, топорщатся, нос лоснится, дыхание насыщено винными парами. И хуже всего, что он даже не поинтересовался, как ее зовут.

А продавщицу сигарет зовут Черил Томсон. Днем она работает медсестрой; работа, конечно, тяжелая, но пару дней в неделю она подрабатывает в «Посейдоне», потому что училась с менеджером ресторана в одном классе, да и чаевые здесь что надо, если ты не прочь немного пофлиртовать. Дома, в квартире в Килберне, ее ждет жених — итальянец Мило, высоченный парень, бывший футболист, а ныне медбрат. Красив, как бог, и в сентябре они собираются пожениться.

Она рассказала бы все это этому парню, если бы он только поинтересовался. Но он не интересуется, поэтому без двух минут двенадцать в День святого Свитина она извиняется и говорит, что ей пора, нет, на вечеринку она пойти не может, да, у нее остался его номер, и она надеется, что он помирится с подругой. Черил Томсон уходит и оставляет его одного возле барной стойки. Он заказывает новый коктейль.