Берт Хэршфельд - Акапулько

Шелли покачивалась на воде. Спина ее болела, руки и ноги устали, легкие с трудом втягивали воздух. Она ждала, пока к ней вернутся силы. Шелли почувствовала, как напряглась мышца ее бедра, и постаралась расслабиться, опасаясь, что у нее сведет ногу. Теперь ее тело вроде как плавает немного повыше, а дыхание восстанавливается — глубокий вдох, медленный выдох. Покой охватил ее, ощущение легкости и приятности. И в этом умиротворенном состоянии Шелли решила — она погибнет здесь.

До того момента Шелли была слишком увлечена борьбой за жизнь, чтобы думать о смерти. Но теперь она знала правду — Харри не вернется. Спасти себя — вот что для него было важно, и, поскольку она и так всегда это знала, это перестало иметь для нее значение. Действительно перестало. Даже если Харри и найдет помощь, она придет к ней слишком поздно.

Эти слова перенесли ее во времени назад. Ее отец был мрачным изможденным мужчиной, который всегда неодобрительно кривил губы. Каждый вечер вся семья собиралась вокруг него, а он читал им вслух из Святой Книги. Каждый вечер эти чтения, которые пугали Шелли почти до полусмерти… «Каждый вечер.»

«Ей предстоит утонуть. Днем ее смерти станет сегодняшний день, всего за две недели до Нового года. Утонуть — не такой уж плохой способ умереть, если сравнивать его со многими другими. Мягкое падение в теплую темноту. Просто…» Ее голова внезапно упала, и Шелли встрепенулась, разбрызгивая воду. И снова она упорно плыла вперед, пока опять не устала. Потом перевернулась на спину и в который раз отдалась воле течения.

«Зачем я так сражаюсь? Я ведь была так уверена, что когда наступит день моей смерти, я легко смирюсь с судьбой, с радостью покину этот мир, который причинил мне почти только одну боль. И все же я знала, что никто не причинил мне столько боли, как я сама. Никто не виноват… О, дорогая Барбара…»

Ее мысли неожиданно вернулись к происходящему: «Мне нужно сосредоточиться на чем-нибудь менее болезненном. Морри Карлсон. Морри был самым приятным из всех людей, что я когда-нибудь знала.

Подожди. Однажды я точно так же думала о Лу Уайтселе, а он оказался самым худшим ублюдком из всех них. Худшим, чем Пит Миллар? Или Дейви, с его красивыми глазами? Или хуже Фрэнка, или Большого Джона Уиллистона, или Роя, или Уиллиса, или Харри? Харри Бристола?

Что о Харри Бристоле…

Каждый мужчина, с которым я была. Пользующийся мною, высасывающий из меня жизнь, заставляющий меня на какое-то время поверить, что все это сплошное веселье, удовольствие. И Харри, покинувший меня, бросивший меня умирать.

Скоро Барбара. Скоро, дорогая…»

Отдаленный шум, пугающий грохот, который становится все громче и приближается все быстрее.

Справа от нее на волнах пляшет моторная лодка, увлекая за собой на тросе водного парашютиста, парящего в пятидесяти футах над водой. Он кричит, бешено размахивает руками, показывает на Шелли. Второй человек в лодке пытается расшифровать непонятные и неистовые сигналы парашютиста. Он встает и всматривается в море, дважды хлопает сидящего у руля по плечу. Лодка делает круг.

— No podemos parar, señorita, — кричит один из мужчин в лодке, приставив ко рту ладони. — El paracáidista caigará al agua. Espere un tantito más, sí? — Он делает жест рукой. — Volveremos [99] No podemos parar, señorita. El paracáidista caigará al agua. Espere un tantito más, sí? Volveremos. — Не можем останавливаться, сеньорита. Парашютист упадет в воду. Подождите еще капельку, хорошо? Мы вернемся. (исп.). .

Лодка набирает скорость и уносится прочь.

— Нет! — пытается закричать Шелли, но слова протеста застревают у нее в горле. Скоро лодка скрывается из глаз, и на фоне горизонта виден один удаляющийся парашютист, пока, наконец, не исчезает и он.

Шелли упала обратно в воду. Она почувствовала себя подвешенной в невесомости, внезапно грациозной и изящной, какими умеют быть только балерины, такой, какой она всегда хотела стать. Слепящий свет заслонил ее глаза, все ее тело стало вялым и ленивым, и она стала медленно опускаться в бездну.

Ее резко выдернули обратно, вверх, на поверхность. Сильный рывок прервал апатию погружения, и снова наступила боль.

Рядом с ней в воде человек, держит ее за талию, приподнимает вверх, руки затаскивают ее на катер. Она не помогала им.

— Está bien, — донесся до нее отдаленный голос. — Está bien, gracias a Dios. Unos momentos más y… Ah, bueno. Vamos a llevarla a la playa [100] Está bien. Está bien, gracias a Dios. Unos momentos más y… Ah, bueno. Vamos a llevarla a la playa. — Все хорошо, все хорошо, слава Богу. Еще несколько мгновений и… Ага, хорошо. Давайте отвезем ее на берег (исп.). .

Шелли перестала слышать, перестала бороться, она отдала себя кружащемуся зеленому водовороту и с благодарностью погрузилась в сгущающуюся черную пустоту…

Макклинток начал устанавливать оборудование на съемочной площадке во второй половине дня, но до самой темноты так и не смог правильно отрегулировать прожекторы. Только под вечер подготовка была закончена, оператор произвел еще одно испытание, и Форман наконец остался доволен. Основную камеру поставили в конце Римского бассейна; вторую, взятую напрокат, разместили в подводной комнате (для этого специально наняли еще одну съемочную группу).

Когда технические вопросы были улажены, Форман отвел своих актеров в сторону.

— Эту сцену можно решить двумя способами, — начал он, переводя взгляд с Джима на Шелли. На лице Джима Сойера он не увидел ничего, наверное потому, что оно было столь же пусто, как и его обладатель. Шелли отказалась встретиться с Форманом глазами: — Либо мы делаем обыкновенную порнушку, либо сцену, которая несет в себе определенное значение.

Джим Сойер выступил вперед:

— По моему мнению, я делаю лучшую работу в своей карьере. И намереваюсь продолжить ее делать.

Форман посмотрел вдаль, на темный залив. На воде дрожали огни яхт, стоящих на якорях. Как актер Сойер был некомпетентен, и Форман старался максимально ограничить вред, который тот мог нанести фильму: реплики Джима были урезаны до минимума. Но обсуждать все это сейчас не имело смысла.

— Я ценю это, и я признаю твой талант, — ответил Форман.

Сойер нежно пригладил свои волосы.

— Мне очень приятно, что ты так говоришь.

— В этой сцене, — сказал Форман, — вы должны будете забыть, что вы обнаженные. Если сосредоточитесь на своих телах, — сразу же зажметесь, и это напряжение будет очень заметно на экране. Свобода, естественность — вот то, что нам нужно.

— Теперь я тебя прекрасно понял, — прервал его Сойер. — Что-то вроде «взрыва», там, где Дэйвид Хеммингз развлекается с двумя милашками в студии фотографа. Для меня это был очень глубокий момент.