Вероника Мелан - Аарон

Это все Рид. Без него она до сих пор работала бы секретаршей или уборщицей. Или вообще бы продолжала скитаться по приютам для бездомных.

Зачем‑то вспомнился Джокер, даже не он сам — его тень, силуэт. Еще живой когда‑то человек — дурак, наверное, но ведь мертвых не судят.

Сидя на пахнущем мхом бревне Райна думала не о нем самом, а о том, как странно повернулась жизнь: не встретила бы его в чате, не опустилась бы до самого дна и не получила бы шрамы, и этот поход бы не состоялся. Не подписала бы Комиссия свой страшный приговор, не встретилась бы Дора и ее юрист, не нашелся бы совершенно "случайно" долгожданный и "долгоискомый" ею Аарон.

А теперь вот нашелся.

Хитро. И слишком сложно, чтобы думать о том, что все произошедшее есть великий замысел Великого Творца. А вообще, как знать.

Выданный ей сухой паек Райна жевала медленно — не привыкла есть, не запивая чаем. К тому же сухая полоска непонятно чего пахла не то рыбой, не то мясом и почему‑то, несмотря на голод, вставала поперек горла. Наверное, сказывалась усталость. Шутка ли, в один день пройти "площадку", а потом еще прошагать несколько километров на гудящих ногах? И потому кусок в горло не лез.

А они, вероятно, думали, что она — сноб. Что привыкла лишь к роскоши и ресторанным блюдам — вот посмеялись бы, если бы узнали, что Райна все это время питалась черствым хлебом, булками, сыром и колбасой.

Сноб. Да.

Возможно, она им в какой‑то момент и стала. Не снобом даже — просто дурой. Той самой Марго, которая, ожесточившись, зачем‑то ставила на колени всех встреченных на пути особей мужского пола — никак не могла перестать мстить почившему уже Джокеру.

Сломал.

Обидно. Не потому что сломал, а потому что поддалась. Унизилась сама, унижала других, по странной причине решила, что найдет в этом если не удовлетворение, то секундную злую радость. Вот только не было ее — радости. Месть не оставляет на языке вкуса победы — месть разъедает душу.

Зубы автоматически грызли паек; сыпались на колени крошки.

На нее никто не смотрел — говорили о своем. Сидели по другую сторону костра, пили из складных походных кружек горький чай, общались — упоминали то некую Элли, то Марику, то кота Арви. Какой такой кот? Чей? И кто такой вечно задеваемый в беседе Дрейк?

Райна не знала никого из них.

Да и пусть — ей было не до беседы — она смотрела на Аарона. Осторожно, чтобы не привлекать внимания, наблюдала за его лицом, мимикой, жестами. Ловила адресованные не ей мимолетные улыбки. Она собрала бы их все — эти улыбки. Все бы отдала, чтобы их стало больше, чтобы его брови никогда не хмурились. И за то, чтобы иметь возможность подойти ближе, провести рукой по его лицу, погладить по волосам, стереть из глаз усталость.

Он так и не залечил шрам. "Ее" шрам.

Сидел на бревне, держал в руках кружку, кивал собеседникам, на нее не смотрел. А сердце Райны заходилось от грусти: как же это сложно — быть рядом и не иметь возможности не то, что коснуться, а даже просто поговорить.

Он не разговаривал с ней. Вообще. Может, подумал, что она изменилась, а, может, плохо помнил и в отличие от нее никогда не ценил те времена на Восьмом. Это все иллюзии — жизнь ими полна. Представил то, чего нет, и держишься за выдумку, за бесценную мечту, как за спасительный плот, а другой человек живет своей жизнью и в ус не дует. Зачем ему чужие мечты?

Блестело в свете пламени на пальце тонкое кольцо. То самое, что стало для ее сердца удавкой.

Занят.

Ее. И занят.

Вот только Райна все равно не могла оторвать от него взгляд. Кто знает, как повернется жизнь дальше? Будет ли возможность посидеть пусть не рядом, но недалеко — полюбоваться фигурой, обласкать лицо взглядом, впитать ушами голос.

У нее в жизни не так много, но есть этот самый момент. И Аарон по другую сторону костра.

И глупые мечты, которые не уходили.

Райна смотрела на него так долго, пока не почувствовала, что увлажнились от слез и от жалости к себе глаза. Жизнь бывает несправедливой. Почему? Риторический вопрос.

С ней никто не говорил, ни о чем не спрашивал.

Паек закончился.

Она отхлебнула остывшего чаю, стряхнула с коленей крошки, поднялась с бревна и отправилась к себе в палатку, зная, что никто не пожелает ей "спокойной ночи".

И все равно шепнула, не глядя на других, "спокойной ночи".

Треск раскачиваемых ветром сосновых веток в вышине был ей ответом.

*****

Все это время он делал вид, что не замечает ее взгляда.

Ночь, треск поленьев, друзья рядом. Крепкая заварка в кружке, искры в небо, бежевые угли. Хорошая ночь, дивная. Свежо и сыро вокруг, холодит затылок вечерний воздух, неспешно течет беседа.

Ему бы подумать о себе, о "Милке", о том, что случится тогда, когда он вернется домой.

О Милке не думалось.

Канн изредка, когда та опускала голову или отводила взгляд, смотрел на Райну.

Райна — Райна. Рейка. Одинокая, притихшая, потерянная и очень грустная. Он раздражался на себя за те чувства, которые она в нем вызывала. Что тогда, что сейчас: подойти, помочь, защитить.

Но кого защищать — убийцу? Человека, на чьем счету столько денег, что можно скупить акции самых прибыльных компаний столицы? Женщину, живущую в апартаментах размером с футбольное поле, способную вытряхнуть из кармана пару миллионов и не заметить этого? Холеную даму с длинными (не то, что когда‑то) волосами, отправившуюся в поход в костюме из "вортексной" ткани?

Он знал ребят, которые неплохо зарабатывали, но не могли позволить себе такой покупки. А их "заказчица", кажется, вообще не обращала внимания ни на траты, ни на реакцию, которую они вызывают у остальных.

Убийца. Ему приходилось напоминать себе о том, что Райна — убийца. Что та бабка, оставившая Марго Полански все свое состояние, вероятно, еще пожила бы, не приложи кое‑кто к этому руку.

И, тем не менее, сидящая напротив девчонка меньше всего походила на убийцу.

Как и когда Канн начал так сильно ошибаться в людях?

Баал, скрывая названия и детали, рассказывал о последней вылазке на Танэо, хвалился тем, как удачно теперь справляется и с новым домом, и с работой. Дрейк помог, да, Дрейк. Дрейк помогал им всем — так или иначе.

Мила. Он должен думать о себе и Миле. Должен.

Не думалось.

Райна грызла паек с неохотой; он и сам не сразу привык к такой пище. А уж она‑то…

Почему она так часто и пристально смотрит на него — помнит? Их дом, те времена, тот короткий период, когда жили вместе? Он и сам его помнил — тепло помнил. А теперь, вот, судьба развела и свела вновь — уже не тех, уже других людей. Не безработного военного недоучку, перебивающегося разовыми заказами, и не бывшую безбашенную, сидящую на экстази девчонку — уже профессионала и богатую женщину из Ланвиля. Один выполнял заказ, чтобы заработать денег, а второй шел "смывать грехи". Грехи за чье‑то убийство.