Вероника Мелан - Аарон

Горьких падений и ярких побед.

Из недосказанных вовремя фраз,

Из равнодушия поднятых глаз,

Из необъятной, как море, тоски,

И не протянутой в горе руки.

Из подозрений и мелких обид,

Из выяснений, где больше болит.

Из череды мимо пройденных лиц,

Из перевернутых вроде страниц.

Можно пытаться друг друга забыть,

Можно на горло любви наступить,

Только Создателем предрешено –

Два человека, а сердце одно.

(автор: Марина Яныкина)

Она не знала, как и когда наступило время обеда.

Шла медленно и в самом конце. Не пошла бы вообще, но за ней вернулся ассасин, поднял с земли, подождал, пока у нее перестанут дрожать колени, какое‑то время вел, держа за руку. Молчал, ни о чем не спрашивал, а она ничего и никого не видела вокруг. Не хотела на поляну, не хотела новую стоянку, не хотела в палатку и к озеру. Вообще больше ничего не хотела.

И меньше всего смотреть в глаза Канну.

Райна думала, что за свою жизнь испытала такую боль, сильнее которой уже никогда не будет, — ошиблась. Нет боли хуже пустоты, когда внутри все немеет, перестает чувствовать, как будто отмирает, неспособное выдержать навалившееся горе.

Кто‑то ходил вокруг, разводил новый костер, шуршал рюкзаком; все молчали.

Райна сидела на бревне, сложив руки на коленях, и смотрела прямо перед собой. Она оглохла и ослепла.

Она одеревенела.

Наверное, кто‑то что‑то ел. А, может, и нет.

Шли минуты. Или часы. Когда она очнулась и кое‑как выплыла из оцепенения, на полянке потрескивал костерок, стояли вокруг рюкзаки, но никого вокруг не было.

Ушли. Куда все ушли?

И сразу поняла — они обсуждают ее. Находятся где‑то рядом и говорят о ней. Ставит миллион — точно говорят! Что она слабачка, что не стоило ее, наверное, вообще куда‑то вести, что…

Сердце тут же задохнулось от паники — она должна их найти, должна все это услышать, оправдать себя! Вскочила с бревна, огляделась, на несколько секунд затихла и прислушалась. И точно — слева из чащи звучали приглушенные голоса.

Крадучись, ступая как можно тише, она пробралась туда, где к ней стояли спиной. Говорил киллер, стратег слушал:

— Так не делают, Канн. Клиентов не оскорбляют — на них просто работают. Ты повел себя в высшей мере непрофессионально.

— А я должен был молчать? Когда она привязалась и тут же заговорила о личном?

— Ты разучился в ответ молчать?

— Извини, сорвался! Не выдержал, когда эта, — в этом месте повисла такая гнетущая пауза, что Райна успела подумать о целых пяти нецензурно звучащих словах, — …пигалица начала давать мне советы, как жить? Да кто она вообще такая?

— Наш клиент.

— Она убийца, Рен. И не говори мне, что я должен был об этом молчать.

— Должен был.

— Наверное, должен был, — Аарон сплюнул за землю. Процедил зло: — Только, знаешь, я до сих пор не пойму, чем ей помешала эта бабка? Старуха, Рен! Я понимаю, если бы кто‑то другой, но немощная бабка?

На этом месте Райна не выдержала — задрожала, затряслась, как осенний лист, сжала руки в кулаки и выкрикнула:

— Я ее не убивала! Не убивала, слышишь? Я ее…

Они повернулись к ней одновременно — застыли, как изваяния.

— Я ее…

Она никак не могла продолжить фразу — мешали подступившие от негодования жгучие слезы. У нее тряслось все, что может трястись, — колени, руки, подбородок.

— Я ее… любила, — последнее слово Райна прошептала. — Очень любила.

Глаза Канна прищурились от ярости.

— То есть ты никого не убивала, так? Давай, скажи мне.

Деревянная от боли, она нашла силы и смелость ответить:

— Убивала.

Ей все равно. Пусть знает — все равно он ее ненавидит, и уже ничего не исправишь.

— Видишь, я же тебе говорил! Не прутся в такие походы безгрешные люди…

Райна не стала дослушивать. Вновь ослепшая и оглохшая, возродившаяся и умершая изнутри, развернулась и побрела назад, на поляну.

Не увидела того, как посмотрел на стратега друг, не услышала брошенного в сердцах слова "дурак".

На ватных ногах она плелась назад к костру.

Где‑то и когда‑то она читала, что "стыд — это энергия смерти". И теперь поняла, почему. Когда стыдно за себя чуть — чуть, хочется уйти от людей, скрыться. Никого не видеть, не слышать, не бояться, что осудят. А когда стыдно сильно, хочется умереть. Потому что сам перестаешь верить, что чего‑то стоишь, что кому‑то можешь быть дорог или полезен, потому что такой — жалкий и никчемный — больше не хочешь топтать ногами землю.

Пусть топчут достойные.

Они так и не смогли ее больше уговорить идти посередине процессии. Как ни убеждал ее Рен или Баал в том, что замыкать цепочку должен мужчина — так безопаснее, — Райна либо садилась на тропку и сидела пеньком, не желая двигаться с места, либо плелась в самом конце цепочки.

К вечеру, когда солнце вновь начало клониться за лес и им навстречу неизвестно откуда вывернул Майкл, она не подошла, не поздоровалась и вообще не подняла глаз.

*****

(Johannes Linstead — Between ears)

Их бревенчатый дом, стоящий посреди соснового леса, выглядел сосредоточением уюта — двухэтажный, с резным балконом, растущими в кадках цветами и стоящими на крыльце креслами, — тихий рай для утомленных путников.

Ночевать сегодня собирались здесь.

— Как путь? — вопрошал проводник. — Не подвела ли погода? Нормально ли спалось в палатках?

Он пригласил всех на ужин.

Внутри оказалось не хуже, чем снаружи, — деревянная мебель — чуть грубоватая, но удобная на вид, — цветастые подушки, узорчатые коврики, расшитая на столе скатерть, потрескивающий в стене камин; похожая на тень Райна заняла самое дальнее кресло в углу и теперь рассматривала убранство. Когда наткнулась взглядом на нечто, лежащее у стены, удивилась — шкура? Тушка? Неужели Макйл промышляет в здешних лесах охотой? Это она не уважала и потому почти расстроилась. Почти. Потому что в этот момент бежевая шкурка дернулась, поднялась с пола кошачья голова с длинными ушами, и на Райну взглянули круглые золотистые глаза.

Живой! Он живой!

Ее изумленный взгляд перехватила вошедшая в комнату женщина:

— Не пугайтесь — это наш питомец. Арви. Он — сервал.

Сервал — это дикий кот?

И вдруг накатило облегчение — хорошо, что не тушка, хорошо, что питомец. Хоть на вид и дикий.

А Марика оказалась роскошной. Высокой, темноволосой и темноглазой. Из той породы женщин, которые выглядят на миллион, даже будучи одетыми в обычный вязаный свитер, домашние леггинсы и тапочки. Волосы блестят, будто вымытые сотней шампуней и бальзамов, на лице безупречный, почти незаметный макияж, глаза хитрые и смеются. От такой и не поймешь, чего ожидать — то ли того, что ласково пригласит к столу, то ли насмешки — мол, как ты могла выйти из дома без маникюра? Казалось, она когда‑то была безмерной гордячкой, а потом вдруг осознала что‑то жизненно — важное и непостижимым образом сменила отношение к людям. Превратилась из тигрицы — дамы, которой Райна мечтала когда‑нибудь стать, — в нечто настоящее, живое. Просто в человека.