Вероника Мелан - Аарон

Она молчала. Что тут скажешь? Потом опустила голову, потерла лицо:

— Я заслужила все это, Майкл. Я делала много… плохого.

— Это неважно.

— Как это — неважно?

— Не важно, Райна. Мы на самом деле никогда не знаем, делаем ли мы плохое или хорошее, — потом нас всех рассудит Создатель. Когда‑нибудь.

Еще один вздох, понурые плечи. Где‑то вдалеке прокричала ночная птица.

— Все изменится, вот увидите.

— Не изменится. Прошлое не изменить.

— А его и не нужно менять. Вы можете изменить будущее.

— Не думаю. Не верю, простите.

— Хотите, я научу вас "как"?

Он шутил? Нет, такой, как Майкл, не стал бы издеваться, но вот так просто взять и научить тому, чему Райна никогда не могла научиться сама?

— Хочу. Только не верю, что сможете.

— Просто послушайте, хорошо?

— Хорошо.

— Вы ведь судите себя, верно?

Отвечать не хотелось. Но Райна кивнула — незачем отрицать очевидное:

— Верно.

— И вы себя стыдитесь.

— Вы не знаете, что именно я делала.

— Как я уже сказал — это неважно. Плохое вы делали или хорошее — не важно. Важно не судить себя. Не винить, не корить, не обижать. Ведь вы, Райна, — с рождения и до смерти — свой самый лучший друг. Лучше нет и не будет. Не отказывайтесь от самой себя. Никогда не отказывайтесь.

— Но как?

— Вот так. Примите себя целиком. Ни "хорошую Райну" и ни "плохую" — "просто Райну". Поймите, что ошибались — все ошибаются, — и идите дальше. Может, без похвалы за содеянное, но и без вины, понимаете?

— Не думаю, что смогу.

— Сможете. И тот, кто вас обидел, вам не нужен.

Слова задели за живое, и она вновь начала погружаться в тягучую печаль. А ее собеседник продолжил:

— Нам всем нужен такой человек, который бы принимал нас такими, какие мы есть. Не только вы должны принимать, но и вас.

— Это бесполезно.

— Значит, не тот человек. Когда вы нужны самой себе, вы нужны всем — всему миру. А если не нужны кому‑то конкретному, отпустите его.

— Пыталась. Не выходит.

— Потому что до сих пор верите, что не заслуживаете его. Что он лучше вас, но это не так. Никто не лучше и не хуже. И вы заслуживаете того, чтобы быть любимой — по — настоящему и сильно.

Хотелось плакать. Тихо глотать слезы.

— И вы станете любимой, как только простите саму себя. Как только сможете сказать себе: "Я — Райна, и я себя люблю. Такую, какая я есть. Просто Райну". А после поймете, что не согласны на полумеры. Раньше вы, наверное, думали, что сами являетесь полумерой? Так?

— Да.

— Так думает каждый, кому за себя стыдно. И потому отпустите стыд. И все станет ясно.

— Думаете?

— Знаю.

— Почему… Почему вы в меня верите? В то, что у меня получится?

Майкл не ответил ей — ответила за него тишина.

"Я знаю. Просто знаю", — прозвучало в ней шорохом сосновых веток.

*****

Не на коврике в палатке и одетой, а на мягкой, чуть скрипучей постели и раздетой — то было гораздо лучше. Ей выделили крохотную с одной единственной кроватью и тумбочкой комнатушку, и Райна лежала на ней, глядя в темный бревенчатый потолок.

Впервые в жизни она пыталась переосмыслить собственную жизнь по — другому — не с позиции "хорошо" и "плохо", а увидеть ее целиком — по крайней мере, ту часть, которую хорошо помнила.

Да, она бывала разной: скупой и щедрой, злой и доброй, униженной и веселой, молчаливой и общительной. Когда‑то она добросовестно работала, стеснялась других людей, чувствовала себя ранимой и уязвимой, испытывала восторг от того, что ждет впереди. После позволила над собой издеваться, скатилась в депрессию, а после в мстительность, искала то, что вернет былой восторг и надежду на то, что все наладится. Она жила. Пыталась что‑то изменить, она ненавидела и любила. Бывала храброй и боялась, мирилась с обстоятельствами или рвалась в бой.

А что, если ничто из этого не "хорошо" и не "плохо"? Что, если "мстящая" Райна не была хуже "щедрой" Райны? Что, если Майкл прав, это была всегда одна и та же Райна — просто Райна?

И тогда все — пусть хрупко и шатко — начинало выглядеть по — другому.

Это просто путь. Жизненные зигзаги, ситуации и уроки, через которые стоило пройти. А уж прошел ты их, будучи сильным или слабым, — вопрос совсем другой.

— Я себя люблю, — шептала она стенам чужого домика, сжимая в руке уголок хлопковой наволочки. — Я себя люблю. Я себе самый лучший друг. Я у себя есть.

Новые слова, как и новое понимание, пока кружило над ней, подобно волшебному облаку, — уже висело рядом, откликнувшееся на зов, но еще не опустившееся вниз, не впитавшееся целебным светом в сердце.

Ничего, все придет.

Перед тем, как уйти, Майкл сказал ей кое‑что еще:

"Прежде чем два человека смогут быть вместе, они должны стать равными. Не кто‑то "лучше", а кто‑то "хуже", но равными. Достойными друг друга. А этого не произойдет, если один из них продолжит себя стыдиться, понимаете?"

Она понимала. Пока не могла до конца принять, но чувствовала, что он прав.

Нужен ли бы ей был Аарон, если бы тот себя постоянно стыдился? Не был бы гордым и молчаливым, не был бы сильным, а вместо этого бы сразу же, стоило попасть в сложную ситуацию, сдавался? Нужен? Наверное, нет. Потому что такой человек уже не был бы Аароном. И легко ли бы ей было любить хлюпика, бесконечно сетующего на жизнь, не испускающего вокруг ничего, кроме затхлого чувства вины, и бесконечно размышляющего о смерти?

Нет. Совсем нет.

Тогда как, она думает, ее такую сможет полюбить Канн?

Если такую себя не любит она сама?

С этими мыслями, утомленная, но уже почему‑то спокойная, Райна и уснула.

*****

Ночь мерцала сквозь верхушки деревьев светом далеких звезд; в пальцах привычно тлела сигарета. День закончился — трудный день, непростой. Не из‑за дороги — она‑то как раз далась ему проще некуда, — а из‑за переживаний.

С самого обеда, начиная с того времени, когда случился неудачный разговор, Канн злился.

Обидное слово "дурак", сказанное Декстером, до сих пор эхом отдавалось в сознании.

Может, и дурак. Может. Но он не сказал ничего, что не являлось бы правдой. Другой вопрос — стоило ли что‑то вообще говорить? Зачем повелся на эмоции, почему вспыхнул, как спичка, стоило Райне зацепить неприятную и болезненную для него тему? Ведь обычно он отделывался молчанием и оставался толстокожим, что бы ни случилось, а тут…

Да, дурак.

Наряду со злостью давило чувство вины. Из‑за упрека друга, из‑за того, что после его нападок Райна весь оставшийся день шагала исключительно позади всех — будто боялась, что ее снова ударят.

Он ведь и ударил — не кулаком, словом.

Подумаешь.

Заслужила. Она все это заслужила.

А вина кружила в ночи — ей будто пропитался лес и воздух вокруг; хозяева убирали со стола — звякала за дверью посуда.