Лавирль Спенсер - Раздельные постели

Она закрыла глаза.

— О-х-х… — Она тяжело дышала, а он оглядывался по сторонам, в надежде найти номер телефона доктора, чтобы ему позвонить.

— Ради Бога, что с тобой?

— Что-то… что-то… — Ее глаза открылись, а в уголках губ затрепетала улыбка. — Что-то шевельнулось внутри.

Его глаза быстро устремились вниз на ее живот. Кэтрин держала живот, как будто готовилась к броску двумя руками. Сейчас он еле дышал.

— Снова движение, — отчитывалась она, закрыв глаза, как будто получая от этого большое наслаждение. — Еще раз… еще раз… пожалуйста, — умоляюще прошептала она.

— Он все еще движется? — прошептал он.

— Да… нет!… подожди!

— Можно мне попробовать?

— Не знаю. Подожди, вот опять — нет, исчезло.

Она освободила место для его руки на мягком холмике рядом с ее рукой. Они сидели, как загипнотизированные, долго-долго. Ничего не произошло. Она перевела взгляд на него. Теплота его руки разливалась по ее телу, но внутри не было никакого трепета.

— Я ничего не чувствую, — сказал он, чувствуя себя обманутым.

— Я думаю, все сделано…

— Тогда, что это было?

— Это, очевидно, стук моего сердца…

— Ох.. — Но он не убрал свою руку. Она тепло лежала рядом с ее рукой, и он спросил:

— Какое у тебя было ощущение?

— Не знаю. Как будто… как будто держишь котенка и через шерстку слышишь его мурлыкание, только каждый раз оно длилось всего лишь секунду.

Лицо Клея запылало. Он по-прежнему держал руку на ее животе. Его рука упрямо не хотела двигаться с места, пока ЧЕГО-НИБУДЬ не почувствует!

«Так приятно касаться ее», — подумал он.

— Клей, больше ничего не будет, я не думаю…

— Ох. — Расстроенный, он убрал руку. Но там, где лежала его рука, остались пять жирных полосок на зеленой хлопчатобумажной блузке.

— Ты поставил на мне печать, — пошутила она, вытягивая блузку за кайму и осознавая, какой приятной была его рука.

Он увидел молнию, которая была не до конца застегнута, и застежку, которая тоже была расстегнута.

— Да, на всю жизнь, — весело ответил он. Ему вдруг очень сильно захотелось ее поцеловать. Она выглядела такой женственной, такой удрученной оттого, что все так быстро произошло. — Пообещай, что ты скажешь мне, когда в следующий раз это случится?

Но она не пообещала. Вместо этого она отошла на приличное от него расстояние, потом что-то пробормотала по поводу того, что нужно убрать масляные пятна, пока они основательно не впитались, и направилась в ванную.

Когда она возвратилась, на ней было розовое платье и пушистые вязаные ботиночки. После того как она снова уселась на диване по другую сторону вазы с попкорном, Клею было трудно сосредоточиться на учебниках.

Сейчас Кэтрин уже хорошо знала, что Клей любит по утрам пить кофе. Спустя несколько дней он сидел на кухне, читая утреннюю газету, когда она спустилась. Он налил себе кофе, сделал глоток, посмотрел поверх газеты, и его губы отодвинулись от чашки, которая так и повисла в воздухе.

— Ну, ну, ну… посмотри-ка сюда, — вполголоса протянул он.

Она порозовела, резко бросила кусочек хлеба в тостер, повернувшись к нему спиной.

— Повернись, чтобы я мог на тебя посмотреть.

— Это всего лишь платье для беременных, — сказала она, обращаясь к тостеру, глядя на свое отражение в нем.

— Тогда почему ты так стесняешься?

— Я не стесняюсь, ради Бога! — Она резко повернулась. — Просто я чувствую, что это становится заметным, вот и все.

— Ты выглядишь в этом платье привлекательной!

— Привлекательной, — пренебрежительно пробормотала она. — Как слон Дамбо.

— Ну, в нем намного удобнее ходить, чем с расстегнутыми молниями и застежками. — Она снова залилась краской. — Ну, я не мог не заметить, когда прошлой ночью щупал твой животик.

— Я постоянно думаю о том, как увижусь с твоей бабушкой. Я буду в этом платье для беременных. Как подумаю об этом, так мне не хочется с ней встречаться как можно дольше.

Он положил газету, встал, чтобы налить себе еще кофе.

— У природы свои законы, и даже бабушка Элизабет Форрестер не в силах их остановить. Не жмурься так, Кэтрин.

Она повернулась, чтобы намазать маслом свой тост.

— Я не хочу думать о том, как встречусь с ней в первый раз в этой одежде.

Поддавшись порыву, он подошел к ней сзади и коснулся губами ее волос, продолжая держать в руке чашку.

— По всей видимости, ты ее не увидишь до Рождества, поэтому перестань беспокоиться. — Стоя лицом к шкафам, Кэтрин не могла понять, что она чувствовала сзади на своей голове, а потом, без предупреждения, его рука обняла ее за талию, а пальцы широко растянулись на ее животе. — Здесь еще происходят какие-нибудь движения? — спросил он.

Стоя сзади, он видел, как ее челюсти остановились. Она проглотила кусок тоста так, как будто ему трудно было упасть вниз.

— Не прикасайся ко мне, Клей, — предупредила она, тихо, напряженно, жестко, и ни один мускул не дрогнул. Его рука замерла, а комната, казалось, хрустнула.

— Почему? Ты моя же…

— Я не вынесу этого! — рявкнула она, бросая на стол тост. — Я этого не вынесу!

Он почувствовал, как кровь хлынула ему в голову, и ощутил сильную боль от ее неожиданного взрыва.

— Хорошо, я прошу, черт возьми, извинения.

Он с силой поставил чашку, выскочил из комнаты, не сказав ничего, кроме «до свиданья».

Когда дверь захлопнулась, Кэтрин склонилась над столом, поставила локти и закрыла лицо руками. Ей хотелось закричать: «Вернись! Вернись! Не верь мне, Клей! Мне так сильно нужны твои прикосновения. Вернись и сделай так, чтобы я позволила тебе прикоснуться, даже если буду спорить. Улыбнись мне и пожелай приятного „до свидания“, как это было всегда. Ты мне так нужен, Клей. Утешь меня, успокой, прикоснись ко мне, прикоснись. Только сделай так, чтобы все это было настоящим, Клей!»

Это был ужасный день.

Она приготовила ужин и ждала. Ждала и ждала. Но он не пришел. Наконец она поела сама, глядя на пустой стул рядом с собой, еда застревала в горле, как картонная коробка. Она съела очень мало.

Она вставила одну из его любимых кассет, просто для того, чтобы в доме появился какой-нибудь шум, но от этого стало еще хуже. Она чувствовала себя еще более несчастной, чем раньше, это только вернуло воспоминания о том, как он хлопнул дверью. Она поставила одну из своих любимых кассет, но, естественно, скоро зазвучала песня, которая все время напоминала ей о нем: «Ты просто слишком хороша, чтобы быть настоящей». От этого ей стало совсем плохо, и она решила подождать в тишине. В одиннадцать часов она перестала ждать и пошла спать.

Она проснулась в два часа ночи, тихонько спустилась по темному холлу и заглянула в гостиную. Было трудно что-либо различить в полной темноте. Она на ощупь подошла к дивану, осторожно протянула руку и почувствовала, что нет постельного белья, нет Клея.