Салли Боумен - Дестини

И он не против, чтобы она его расспрашивала; ему, видимо, это нравится, словно ему забавно и лестно ее наставлять. Поэтому их встречи, особенно в самом начале, главным образом сводились к тому, что он говорил, а Элен слушала. Он мог, например, учить ее, как различать кларет и бургундское; мог объяснять, почему Движение за гражданские права никогда не преуспеет на Юге – оно идет вразрез с естественным порядком вещей. И о том, и о другом он рассуждал своим тягучим самоуверенным голосом, а поскольку Элен быстро выяснила, что его раздражает только одно – вдруг она думает по-другому, то она научилась держать язык за зубами, задавать вопросы и редко высказываться, да и то о вещах бесспорных.

Он почти сразу стал называть ее «девочкой», и Элен, к собственному удивлению, обнаружила, что чуть ли не автоматически отзывается на это обращение. Ей разом припомнились тысячи мелочей в поведении других женщин, к которым она приглядывалась: Присциллы-Энн, когда та хотела ублажить Дейла Гаррета, и даже матери, пытающейся расположить к себе продавца в магазине. Роль досталась Элен уже разработанной, ей нужно было в нее просто войти, что она без труда и сделала: невинная, игривая, наивная, доверчивая, покладистая девочка, добивающаяся своего чисто женскими уловками. Застенчивая, дразнящая, льстивая – сплошное притворство. Да, притворство. Если честно, тут не обошлось без притворства. Он себе разглагольствовал, она слушала, но какая-то часть ее сознания все время беспристрастно и независимо оценивала его слова – отсеивала шелуху, взвешивала и нередко отвергала, а он об этом и не догадывался.

Она не принимала того, что он говорил о цветных. Как и о белых бедняках вроде Тэннеров. Ей не нравилось, что он нарочито и неизменно именует негров «черномазыми», воздерживаясь – в отличие от прочих белых обитателей Оранджберга – от выражений покрепче, хотя на самом деле думает как они, в этом она не сомневалась.

Не нравились ей и его шуточки по адресу евреев и вашингтонских либералов. Его представления о женщине казались ей просто неверными. Мужчина любит возвести жену на пьедестал, говорил он, чтобы опекать ее и взирать на нее снизу вверх. Мужчине важно уважать женщину, как он уважает ее, Элен.

– А миссис Калверт? – как-то, не удержавшись, спросила она.

– Конечно, и миссис Калверт, – серьезно ответил он, но она заметила, что вопрос пришелся ему не по вкусу.

В другой раз он заявил, что женщины созданы для брака. Для материнства. Нет ничего прекрасней, чем мать с ребенком. Он не понимает, зачем женщины работают. Каково им это? И каково их мужьям? Разве мужчине в радость думать о том, что он не способен содержать жену и детей, что он мало зарабатывает?

– У мужчины, Элен, своя гордость, – сказал он однажды. – Он, может, о ней помалкивает, но гордость-то есть. Жестокое это чувство, но и прекрасное. Как гордость за родную страну, за то, что ты американец.

«А у женщины разве нет гордости?» – хотела она спросить, но промолчала.

Порой ей казалось, что она просто чокнутая, если так обо всем этом думает и прислушивается к бесстрастному голосу у себя в голове, зная, что он никогда не замолкнет.

Интересно, другие девчонки в Селмской средней тоже так думают? И Присцилла-Энн, когда слушает своего балбеса Дейла Гаррета?

Ответ на этот вопрос Элен получить было неоткуда. Если и думают, то помалкивают. Помалкивали даже тогда, когда еще с ней водились, когда еще не начали ее отшивать. Может, она и в самом деле чокнутая и с ней что-то не так? Ведь всю свою жизнь она слышит одну и ту же песенку: женщина обретает себя в любви и замужестве – вот ее истинное призвание, предназначение и основа ее положения в обществе.

Все девушки в Селмской средней, похоже, только к этому и стремились – так почему она не стремится? Почему, стоит ей об этом подумать, как она чувствует себя в западне? Да еще и виноватой.

Она повернулась и посмотрела на себя в зеркало. Да, виноватой. Она же обязана любить Неда Калверта. Если она не любит его, то зачем продолжает встречаться с ним, женатым мужчиной? Зачем дает себя целовать, а порой и ласкать, и почему ей это приятно? Она медленно провела рукой по обнаженному телу, ощутив дрожь возбуждения и сладкого предчувствия. Ответ ясен, решила она. Все, что она слышала от других девочек, все, что говорила ей мать, все, что она успела прочитать, сводится к одному. Женщины отличаются от мужчин. Мужчина способен вожделеть к женщине, которую не любит. Но женщина хочет мужчину лишь тогда, когда любит: физическое влечение у нее неотделимо от чувства. Поэтому в поцелуях и объятиях нет ничего дурного, если женщина позволяет их во имя любви. На алтарь любви она в конце концов может безбоязненно принести и девственность. Но только на этот алтарь. А не то становишься дешевкой, доступной подстилкой, мужчины начинают болтать о тебе в раздевалках и будут тебя презирать, хоть и спят с тобой. А если мужчины тебя презирают – это конец: как после этого себя обрести?

Она должна любить Неда Калверта, подумала Элен. Должна. Любовь совсем не то, что простая симпатия, и уж она, конечно, не требует постоянного поддакивания любимому человеку. Просто не следует допускать, чтобы различие во взглядах становилось помехой.

На нее вдруг нахлынули нерешительность и сомнения, разум захлестнули мутные волны страха и неуверенности.

Она позволила Неду дать ей деньги на платье. Позволила себя целовать. Ей были приятны его поцелуи. Она его любит. Когда она так вот об этом думает, то почти верит в свою любовь.

«Заткнись, – приказала она голосу совести, который тихо зудел в сознании. – Заткнись, проваливай, ступай к другим».

Она взяла новые трусики и лифчик, взяла новое платье. «Я одеваюсь, чтобы идти на свидание с возлюбленным, – сказала она про себя. – Он прекрасный человек».

Войдя в роль, она ощутила нарастающее возбуждение. Голос совести приутих, а она, натянув платье и вновь повернувшись к зеркалу, сумела его совсем заглушить.

– Выпьешь чаю, мама? Поставить чайник?

Мать только что вернулась. Она сидела на кухне за столом, упершись взглядом в клеенку. Элен ждала, что вот она поднимет глаза и спросит про платье, но нет.

– Что? Ах, да. Спасибо. Так жарко. Пить хочется. Когда в последний раз шел дождь?

Мать на нее даже не посмотрела. Элен спокойно набрала воды, зажгла газ.

– Элен…

– Да, мама?

– Какое сегодня число?

Элен взглянула на календарь, висящий над плиткой.

– Пятнадцатое, мама. Пятнадцатое июля.

– Я так и думала. – Мать опустила голову.

Элен заварила чай, налила молока в молочник, как нравилось маме, и поставила перед ней на стол чашечку, блюдце и молочник. Мать, казалось, не обратила внимания, поэтому Элен сама налила ей в чай молока.