Дарья Плещеева - Береговая стража

— Разумно. Вам, стало быть, очень нужны деньги…

— Да, сударь.

Федька уже не знала, как поскорее отвязаться от живописца.

— Я наблюдаю за вами. Деньги вам нужны не для себя, — вдруг сказал он. — Вы, сударыня, кому-то помочь собрались, выручить из беды. Любовник ваш проигрался? Или подруга оказалась с прибылью?

— Ни то ни другое, сударь. Вы простите, я в театр спешу. Коли вы изволили меня отпустить, так я еще на урок успею.

— Скажите, на что деньги, — и я вам их дам.

Федька даже немного испугалась — так он это произнес.

— Я скажу… скажу вечером… — еле выговорила она.

— Сейчас никак нельзя?

Федька задумалась — мало ли какие сюрпризы поднесут ей в театре? Вдруг полицейские сыщики изловили убийцу? Вдруг сам Санька до чего-то додумался и прислал с Малашей записочку?

— Вечером, сударь. И я потом эти деньги отработаю!

— Отлично. Еще вопрос — есть у вас любовник? Не спешите с ответом. Я знаю, театральные девки живут с надзирателями, с богатыми господами, при этом не забывая музыкантов из оркестра, если те хороши собой. Богатого покровителя у вас нет — а кто есть?

— Есть такой же нищий плясун, как и я! — отрубила Федька и выскочила было за дверь, но следующий вопрос настиг ее на лету:

— Он вас любит?

— Да!

С тем Федька и убежала — красная, как свекла.

День начался дивно. Музыка — та самая, солнце — неслыханный дар небесный, внезапные расспросы Шапошникова о любви — и его взгляд, пронизывающий и тяжелый. Этот взгляд вызвал в обычно миролюбивой Федьке отчаянное желание сопротивляться. Причудливый живописец посягнул на ее любовь! Если бы не деньги — она б так ответила, что он бы, Шапошников, стоял сейчас краснее свеклы! Она знала, как надобно отвечать, — при ней не только дансерки, но и фигурантки давали отпор наглым обожателям. Взгляд был гадкий — словно бы Шапошников спрашивал: а за сколько червонцев откажешься от своей любви? Я, может, и платить-то не стану, но любопытно!

То, что пришлось защищать право любить нищего фигуранта, и музыка впридачу… Словно бы ей свыше знак подавали: ты, фигурантка Бянкина, теперь на верном пути! Натянулась между двумя сердцами струнка — ступай по ней, не бойся, ибо начались чудеса!

О своем резком поведении с Шапошниковым Федька пожалела, когда пришлось самой шнуроваться. У него это ловко получалось, а звать — как-то нехорошо.

Она понеслась в театр, ощущая свою жизнь в это утро — как полет навстречу счастью. Солнце победно сияло, с непривычки его радостный свет слепил глаза. Выскочив на Садовую, Федька сразу увидела извозчика, что, высадив седока у края Зеркальной линии Гостиного двора, собрался поворачивать, чтобы выехать на Невский. Она замахала руками, закричала: «Стой, стой!», побежала наперерез, чуть не попала под копыта великолепного рысака, удачно отскочила и вдруг засмеялась.

Такой она раньше не бывала, кажется, ни разу.

В уборной фигуранток стоял обычный галдеж — все помогали друг дружке поспешно снять платья и надевали простые юбки для занятий, обувались в мягкие кожаные туфли с завязками. Волосами, заплетя в косы, окручивали голову, сверху кое-кто надевал маленький чепчик. И все были в драгоценностях — с перстеньками, сережками, медальонами. Оставишь в уборной — поминай как звали.

Пока Федька собиралась, все убежали. Помчалась и она, кутаясь в шаль — без шали нельзя, во время репетиции нужно сохранять тепло.

На мужской стороне была та же суета — фигуранты спешили в зал, и последним, конечно, плелся лентяй Петрушка.

Федька вошла и сразу направилась к свободному месту у палки. Поставив к стене танцевальные туфли, повесив на палку шаль, она стала разминаться — приседать в деми-плие, проделывать простые батманы, стараясь при этом как можно сильнее напрягать работающую ногу — чтобы всю ее схватить мышечным усилием, всю ощутить. Рядом встала Малаша.

— Приходил? — шепнула Федька.

— Нет.

— Господи Иисусе… И ничего не передавал? Записочки?

— Нет.

Тут вошел танцмейстер, гаркнул на болтающих фигуранток, все выпрямились у палки, все положили на нее правую руку, ноги установили в правильную третью позицию и уставились на танцмейстера. Он молча задал ладонями комбинацию и взялся за скрипку. Урок начался.

Федька проделывала все движения сосредоточенно, в полную ногу. Она вводила и тело, и голову в то состояние, когда не сам танцуешь на середине зала, а словно кто-то другой руководит твоим вышколенным телом, подвешивает тебя в воздухе, запустив незримый крючок где-то меж лопаток, а ты знай разводи руками и перебирай ногами.

Это она умела — и могла мысленно искать Саньку в петербургских просторах. Найти ночлег за деньги нетрудно — у него наверняка есть при себе сколько-то, да еще тот рубль. Что помешало прийти к Малаше?

Федька не была ревнива — смирилась с тем, что ее избранник посещает Анюту, а что до Глафиры — так за эту тайную страсть она Саньку даже уважала. Недавно вошло в моду словечко «романтический» — так что способность Санькина к безмолвному чувству получила достойное определение.

Могло ли быть, что Санька, найдя укрытие, оказался в чьей-то постели?

Некстати вспомнился пронизывающий взгляд Шапошникова. Отчего-то живописец не одобрял любви, которая владела Федькой, и от этого на душе делалось тревожно. Однако его просьбу следовало выполнить.

Мужчины занимались в другом зале, и Федька увидела их, когда урок окончился и всю береговую стражу свели вместе — разучивать фигуры для нового балета «Деревенский праздник». В этот день намечено было сводить вчерне новые фигуры береговой стражи и сольные танцевальные арии.

Господин Канциани дал служителю листок, и тот под его присмот ром стал чертить на полу мелом длинные линии и дуги. Танцовщики и танцовщицы переобувались — снимали мягкие туфли для урока, надевали другие, на крутых каблучках и с пряжками. Федька окинула взглядом компанию фигурантов — Сеньки-красавчика среди них не было. Она подошла к Бориске.

— Где красавчик наш, не знаешь?

— С утра не появлялся. Пригрелся под бочком у своей купчихи, — шепнул Бориска, — и вылезать ему оттуда неохота.

Пришли дансеры и дансерки, стали особо, всячески показывая, что они тут — знать, аристократы. Мария Казасси и Катерина Бонафини нарочито громко разговаривали по-итальянски. Лепик что-то втолковывал Канциани по-французски, вдруг рассердился, отскочил, встал в позу и вполноги прошел кусок из своего выхода; Канциани замахал рукой так, что всем стало понятно: нет-нет-нет, этого, пока я жив, в балете не будет.

Федька подошла поближе — по-французски она хорошо понимала, изъяснялась похуже. Но балетмейстер и Лепик уже не спорили, а дружно ругали фигурантов.