Дарья Плещеева - Береговая стража

— Поняла, — буркнула Федька.

Найти Анюту, чтобы вернуть перстенек, не удалось, — дансерка сбежала.

Федька в большой задумчивости пошла в уборную, где, по ее расчетам, никого не должно было быть, и обнаружила там рыдающую Малашу.

Они были хорошими подружками, хотя Малаша моложе чуть ли не на три года.

— Что еще стряслось? — спросила Федька.

— Васька изругал!

— С чего это?

— Не знаю! Я на него даже не глядела! Меня в пару с Гришкой поставили, мы фигуры учили, а Васька вообще в другом углу был! Федорушка, что делать? Я не могу больше!..

— Да забудь ты его, он твоего ноготка не стоит, дурак он и ругатель, ничего больше! — запричитала Федька. — Ты красавица, ты в дансерки выйдешь, а он кто? Из дансеров в фигуранты слетел! На что он тебе нужен?

— Я жить без него не могу…

— Так Малашенька, он же по бабам избегался! Из него муж не получится — он уж привык каждый раз с другой! У него с Натальей не вышло — она не дура! Так он на всех и злится! — в двадцатый, наверно, раз объяснила Федька. — А ты бы лучше о Гришке подумала. Его хотят во вторые дансеры перевести. И ты ему нравишься, ей-богу, нравишься!

— Он говорит — ты с офицером жила, да он тебя бросил, на что ты мне?

— Гришка?!

— Васька!

— Ваську твоего скоро из театра поганой метлой выметут! — закричала возмущенная Федька. — Чья бы корова мычала! Он-то с кем только не жил!

История с офицером была плачевная — Малашу, совсем еще девочку, которой предстояло через два месяца выпуститься из театральной школы, похитили шалые гвардейцы. Видимо, с ее согласия — этого Федька не знала, потому что тогда еще с Малашей не дружила. Она с полгода прожила в роскоши, в театр ее привозил модный экипаж, но родители любовника вмешались, сосватали ему знатную невесту, и Малаша вернулась домой. На прощание любовник подарил ей драгоценности, и оттого многие фигурантки Малаше завидовали, а другие не могли простить ее красоту — она отрастила светло-русую косу по пояс, могла бы и до подколенок, да такое сокровище танцевать бы помешало, была круглолица, голубоглаза, от природы румяна, улыбчива, и с округлостями весьма соблазнительными. После того офицера она никого к себе не подпускала, и вот угораздило дурочку влюбиться в Ваську.

Кроме того, Малаша была добра — коли кому нужно взять в долг без отдачи, к ней шли, она всех жалела, и потому ее репутация была немногим лучше, чем у придурковатого Бориски.

— И ему уже тридцать, а рожа вся в морщинах! Через десять лет совсем как старый дед станет, а ты-то красавица! — продолжала Федька. — И вообще — нигде не написано, чтобы нам замуж только за своих выходить. Просто мы в театре целыми днями сидим, белого света не видим. Я вот…

Малаша знала, что Федька дома не ночует, живет у какого-то живописца, чтобы утром сидеть перед ним при нужном свете. Федька хотела было пообещать, что сведет ее с тем живописцем — чтобы познакомиться с другими нетанцевальными кавалерами, его приятелями. И осеклась — что-то ей помешало дать это обещание; возможно, страх за кроткую и доверчивую Малашу.

Вечером шла опера «Севильский цирюльник» господина Паизиелло, в которой Анюта не имела танцевальной партии, а Федька — скромное место в шестерке испанских плясунов и плясуний. Она решила, что отдаст перстенек назавтра, на утреннем уроке, и, отплясав положенное, стала собираться.

У черного входа она увидела Ваську-Беса, расхристанного и, видать, успевшего приложиться к штофу хлебного вина. Ей даже стало жаль, что Малаша, задержавшаяся наверху, не видит его таким распрекрасным.

— Что ты на меня уставилась? На черта ты мне сдалась! — крикнул Васька. — Мы с Петром Петровичем сейчас поедем…

— Дурак, — преспокойно ответила Федька. И подождала, пока Васька с Петрушкой уедут на извозчичьих санях куда-то в сторону Пряжки — там при прядильных амбарах жило немало женщин, готовых за скромные деньги на разнообразные услуги.

Федька пошла было на площадь, где ждали ездоков извозчики, да остановилась — вспомнила, как минувшей ночью за ней неведомо для чего гонялся Васька. В театре полагают, будто она знает, где прячется Румянцев, и с той же Анюты станется приставить к ней соглядатая. А это ни к чему.

Федька решилась повторить свой вчерашний подвиг и отвязаться от лазутчика на льду Екатерининской канавы. Она в уже известном месте съехала вниз, пошла вдоль канавы — никто за ней вроде бы не увязался. И тогда она обрадовалась, но ненадолго.

Соглядатай мог оказаться умнее, чем ей казалось, понять ее маневр и побежать вдоль канавы поверху, наблюдая за ней и выжидая, пока она поднимется наверх на противоположном берегу. С другой стороны, соглядатая могло и вовсе не быть. То, что она слышала скрип шагов по свежевыпавшему снегу, на сей раз ничего не обозначало — по улице одновременно с ней шли другие люди, ведь она освободилась довольно рано, в такое время, когда добродетельные мещане еще не лежат в кроватях и на лавках.

Обдумав все это, Федька повторила вчерашний фокус — выбралась на тот же берег, откуда отправилась в путь, и пошла обратно к театру. Это был крюк немалый, и луна — не самых подходящий фонарь для ночных странствий, но Федька лишь однажды поскользнулась так, что чуть не шлепнулась.

Она увидела то, чего видеть не хотела бы, и лунного света как раз хватило, чтобы заметить три цепочки следов. Кто-то подошел к месту спуска, потоптался там, но вниз не поехал и вернулся обратно — туда, где улица была растоптана. Первая цепочка была — от Федькиных валенок, вторая и третья принадлежали незнакомцу, и не нужно было пресловутых семи пядей во лбу, чтобы опознать в нем танцовщика: широкие ямки от валенок глядели носами в стороны. Вряд ли кто-то из здешних мещан нарочно воспитал в себе балетную выворотную поступь.

— Та-ак… — сказала Федька.

Она видела, как Васька с Петрушкой укатили, горланя невообразимую похабень. Стало быть, вчера Васька не солгал? Стало быть, искренне хотел помочь, оттого что ненавидит доносчиков?

Могло ли быть такое диво в береговой страже?

Тот, кто вторую ночь подряд выслеживал Федьку, решил не показываться ей на глаза, и ушел восвояси. Но кто — и для чего? Только ли затем, чтобы открыть убежище Румянцева и доложить начальству?

— Та-ак, — повторила она, усердно размышляя. Это мог быть некий доносчик, имевший только эту цель — и никакой более. Это мог быть человек, посланный Анютой, хотя вряд ли — вчера ей еще не нужно было срочно мириться с откупщиком. Это могли быть вообще два разных человека: вчера — доносчик, сегодня — Анютин соглядатай. И, самое скверное, это могло быть как-то связано с убийством! Неведомо, где был Санька в ту ночь. Может, что-то видел, что-то понял. И теперь сообщник убийцы или даже сам убийца, хочет до него добраться.