Дарья Плещеева - Береговая стража

Санька невольно усмехнулся — Никитин нашел применение его высокому росту; сам-то, чай, сразу увяз бы в сугробе.

— Сегодня тут будут чудеса, — продолжал Никитин, бредя за Санькой по снегу, который так и разлетался, взрываемый длинными и сильными ногами танцовщика.

— Отчего сегодня?

— Оттого, что в столицу вернулся некий гвардейский офицер, по прозванию Орест Ухтомский. Я про это слышал в фетисовской гостиной, оттого мы и сбежали. Ты его не раз в своем театре видывал.

— В партере много гвардейцев бывает.

— А ты припомни…

— Не припоминаю.

— Ну, может, завтра или на той неделе я его тебе покажу — признаешь.

Крыльцо, к которому они подошли, имело жалкий вид. Не то что парадный вход — широченная двухмаршевая лестница, которую завалило снегом так, что она походила на выросшую возле дворца гору.

— Осторожнее, — предупредил Никитин. — Это старичье тут прямо у стенки гадит. То-то весной будут ароматы.

— Ты тут уже бывал? — спросил Санька.

— Бывал, конечно, я всюду нос сую. Сейчас войдем и фонарь зажжем.

Дворец был огромен — Саньке показалось, что прошли по нему не менее двух верст, подсвечивая дорогу фонарем. Словно путешествие на тот свет — в мир, обитатели коего уже лежали в могилах. Залы и анфилады, лестницы узкие и широкие располагались в причудливом порядке, иногда Никитин из баловства освещал потолки, на коих нарисованы греческие пейзажи с храмами, рощами, полуголыми нимфами и купидонами. Кое-где попадалась мебель, еще не угодившая в печки, набрели на старую шпалеру с преогромным букетом цветов, увидели в углу позабытые клавикорды.

— Разве нельзя было войти с другого конца? — спросил Санька.

— Можно, да я люблю тут прохаживаться. Прямо готический роман — ты читал «Защитника добродетели»?

— Нет…

— Ты что-либо вообще читал?

— Мне недосуг. С утра — урок, занятия, репетиции, потом перед представлением полезно поспать, а после представления тоже не до книг, — объяснил Санька. Это было не совсем правдой — свободное время найти можно, и не каждый вечер представления. Но чтение для него обременительно.

— Стой…

Никитин втащил Саньку в узкую дверцу, которая когда-то, прикрытая шпалерами или гобеленами, была потайной. Оба прислушались. Сверху спускался человек, медленно, неровной поступью. Он незримо прошел по анфиладе, стуча палкой, и пропал.

— Здешний, — сказал Никитин. — Лакей какой-нибудь отставной или истопник. Их отсюда пока не гонят. А теперь — соберись с духом…

Следующим помещением, куда они попали, была домовая церковь, когда-то великолепная, с позолоченным иконостасом, с дорогими образами, теперь — заброшенная. Один иконостас остался — разорять его ни у кого рука не поднялась. А паникадило сняли и унесли, напольные подсвечники также.

— Почти пришли, — прошептал Никитин. Вид разоренного храма даже его лишил ненадолго веселости.

Они пересекли церковь наискосок, Никитин отворил неприметную дверь, за ней был узкий и короткий коридор, куда выходили еще две двери. В одну он постучал условным стуком. Она отворилась.

— Здорово, Потап Ильич, — приветствовал Никитин обитателя темной комнатушки. — Вот мы тебе провиант принесли, на два дня хватит.

— Заходите скорее, ваши милости, нечего жилье выстужать, — отозвался бас.

— Ты что в потемках сидишь? — спросил Никитин, вталкивая в конурку сперва Саньку, потом войдя и сам. — Может, у тебя тут баба?

— Баба!.. — от этакого предположения бас расхохотался. — А что? Когда бы сама пришла — я б ее не выгнал. Так ведь не приходят, стервы.

— Держи провиант и докладывай.

— Ничего не было.

— Как — ничего?

— А так — батюшка наш только в храм выходил, служил, туда стариков человека три сбрелось, ну — для них. Потом ему просвирня Марковна узелок с просфорками да ковригу хлеба по старой памяти принесла, ругалась очень — сидит по уши в грязи. А кому у него блеск наводить? Попадья-то еще когда померла? Чуть не при покойной государыне.

— Вот упрямый черт! — даже с неким восхищением произнес Никитин.

— Ты сдурел — попа чертом честить?

— Вот, Румянцев, всем нам образец, — Никитин повернулся к Саньке. — Жил себе батюшка, в штате домовой государыниной церкви состоял. Дворец пришел в запустение, всех в другие места отправили, старых и бездетных — по богадельням, а этот остался. Я, говорит, своего храма не брошу. Я при нем сколько лет состоял, при нем, говорит, и помру. А смерть, говорит, если застанет в облачении и в алтаре, так то мне будет награда от Бога.

— Норовистый старчище отец Мисаил! — подтвердил бас. — И точно тут помрет. К нему уж приходили из епархии — ты, говорят, не крестишь, не венчаешь, не отпеваешь, отдай церковную книгу, помрешь — пропадет ведь, непременно на растопку пустят. Уперся — нет, да и все тут!

— А ты почем знаешь? Выспросил кого?

— Я вчера со здешним жителем Мирохой сошелся. Я ему стопочку налил, он мне полночи городил дребедень. Он сам из кухонных мужиков, а когда определили в богадельню — сбежал. Я, говорит, человек пьющий, но меня сама государыня помнит и в обиду не даст! Меня, мол, отсюда не погонят. А в богадельне тоска и от присмотра никуда не денешься.

Санька слушал, но не вникал. Он опять осознал нелепость своего положения — обстоятельства мешали душе скорбеть. Как вышло, что его загнали сперва в гости к госпоже Фетисовой, где он чудом избавился от чтения стихов? Как вышло, что он поехал в Деревянный дворец? Никитин тащил его и подгонял, а кто послал самого Никитина? Ведь было же над ним начальство — тот черный господин с сопливым носом, что ли?

Вместо того чтобы искать, найти и припереть к стенке красавчика Сеньку, он шатается по огромному заброшенному дворцу и слушает про неведомого батюшку…

— Точно ли никто за эти сутки не приходил к нему? — спросил Никитин.

— Точно так. Я для того и сижу тут в потемках, чтобы увидеть и услышать, коли кто идет.

— А чем развлекаешься? Богу молишься?

— Да песни пою, — несколько смутившись, признался бас.

— От твоей глотки как бы стекла не повылетали.

— Я тихохонько…

— Итак — что мы имеем? Днем отец Мисаил бывает в храме, посетители к нему приходят, вот, просвирня была. А как стемнеет? Один сидит?

— Один, да я за стеной, и слышу, когда кто через храм идет. Коли что — я тут же прибегу да криком всех соберу! — похвалился бас.

— А спишь когда?

— Сегодня заснул, как он спозаранку служить пошел. Я, ваша милость, честно хлеб свой зарабатываю! — обиделся бас. — Велено батюшку стеречь — я и стерегу!

— И стереги. Вот, Румянцев, обошлось без драки… — с заметным унынием сказал Никитин. — А я-то думал… Вот что, Потап Ильич. Ухтомский в Питер вернулся. Коли не сегодня — завтра, боюсь, прибежит. Бди, Потапушка, бди! Но не переусердствуй — ему довольно знать, что у его безо бразий могут быть свидетели, он не дурак. А то я тебя знаю — у тебя кулаки чешутся. Сие — во-первых, а будет и во-вторых. Поищи церковную книгу, братец.