Дарья Плещеева - Береговая стража

— Явилась, сударыня, — сказал пристав. — Знал же, что встретимся.

Этот грубиян расспрашивал ее, когда пропал Санька, и наговорил множество неприятных вещей.

— Румянцев у меня не появлялся, — так же, как и он, не здороваясь, ответила Анюта. — Знать не знаю, где его нелегкая носит.

— Его-то, может, нелегкая и не носит, а тебя-то уж занесла куда не след. Вот это — твое имущество? — пристав указал на пудреницу, что почему-то стояла посреди обеденного стола.

— Мое. За мои деньги куплено.

— Отлично. Сама созналась.

— Ваша милость полагает, будто я ее в Гостином дворе у приказчиков стянула? — возмутилась Анюта.

— Не кричи, сударыня, — сказал один из сыщиков. — Сейчас поедешь с нами на опознание.

— Какое опознание среди ночи?

— А такое — людям госпожи Васильевой тебя покажем.

— Не поеду! Права не имеете меня везти! Мало ли где те люди меня видели! — закричала Анюта, сообразив, что это проделки откупщика: запугать, вишь, решил, догадавшись, что она его выслеживает.

— Она еще визжит! — удивился сыщик. — А ну, пошли, пошли! Бога благодари, что тебя не в театре взяли. Шуму было бы на всю столицу.

Анюта решительно не понимала, что это значит, — неужто выслеживать беглого покровителя теперь преступление?

— Дай-ка платок, — сказал сыщик Лушке. И сам увязал в тот платок пудреницу с загадочными предосторожностями.

— Ой, Аннушка, ой, Аннушка! — вскрикнула тут Лушка. — Не сознавайся ни в чем! Оговорили тебя!

— Молчи, дура, — велели ей. И Анюту, как преступницу, держа с двух сторон, вывели на улицу, усадили в казенный полицейский возок. Заскрипел под полозьями снег, глухо застучали копыта, Анюта поехала навстречу беде. И чем дальше увозили ее от дома — тем яснее делалось, что беда стряслась нешуточная.

В доме на Итальянской, невзирая на поздний час, был переполох, всюду горел свет. Анюту ввели, поставили в столовой к стенке, и пожилой дворецкий стал впускать туда челядь.

— Гляди внимательно, — приговаривал сыщик. — Была ли эта женщина в доме? Приглядывайся, вспоминай!

— Была! Была! — закричала горничная Варя, растрепанная и заплаканная. — В кумушки ко мне набивалась! В дом пробралась!

— Когда была? — спросил сыщик. — А ты, девка, приведи барыню. Скажи — ненадолго. Скажи — злодейку опознать.

— Когда? Когда? — Варя от прямого вопроса растерялась. — Ах ты, Господи, когда?.. Ахти мне… Вспомнила, вспомнила! Как от господина Красовецкого варенье привезли, горшков сорок!

— Того самого, малинового?

— Да, барин добрый, да! Тогда и она, сучка, пожаловала, глаза ей бесстыжие выцарапать!.. А потом на улице пристала! Она вокруг дома так и вилась!..

Но Варю к Анюте не подпустили. Творилось что-то невразумительное и страшное. Под руки в столовую привели Катерину Пет ровну — ее шатало, она держалась за сердце.

— Оставьте меня, — шептала она, — пустите меня к Марфиньке…

— Одно слово, сударыня, — сыщик, пожилой господин с повадкой человека бывалого, был любезен и непреклонен. — Поглядите на эту особу. В день, когда привезли малиновое варенье, вы ее видели или не ее?

— Я ничего не разбираю, — призналась Катерина Петровна. — В глазах туман… чужая девка в дом вошла, это помню…

— Соберитесь с духом, сударыня, чтобы не оболгать невинного человека или наказать отравительницу. Утрите глаза и смотрите — эта особа пробралась к вам в дом?

— Эта, матушка барыня! — заголосила Варя. — Ее и Степанида Андроновна видела, когда в санях сидела, а мы варенье носили! Эта, видит Бог! Только тогда-то она в заячьей шубенке была, а теперь — ишь в какой!

— Отравительница? — спросила испуганная Анюта. — Кого ж я отравила?

— Девицу Васильеву, — был бесстрастный ответ. — Подмешавши яд в малиновое варенье. Яд в вашем доме найден, в пудренице, под слоем пудры. Тоже ведь беленький порошок. Очень удобно там его прятать.

— Нет, нет! — закричала Анюта. — Не знаю, откуда яд! Вранье все это! А девицу Васильеву я только издали видала!..

— Грех тебе, — тихо сказала ей Катерина Петровна. — Великий грех, не замолишь, она одна у меня, сирота она…

И не удержалась на подкосившихся ногах, стала падать, девки подхватили ее и с причитаниями понесли прочь из столовой.

— Вперед как вздумаете любовника от невесты отваживать, лучше сразу велите, чтобы вас в погребе заперли, — проворчал сыщик. — Хорошенькое у святого праздника завершение…

Дальше с каждой минутой было все страшнее. Анюту вывели из васильевского дома, опять усадили в возок, повезли. Перед ней распахнулась высокая черная дверь, ее втолкнули в темный коридор, погнали вниз по лестнице, в сырость и мрак непроглядный. Еще одна дверь отворилась со скрежетом.

— Принимайте товарку, — сказал державший Анюту за плечо цепкими пальцами мужчина. — Не вам чета, шалавы, из актерского сословия. Да чтоб не обижать! Не то — розги всем без разбору.

Дверь захлопнулась. В подвале воняло нестерпимо, Анюта как остановилась у дверей — так и боялась шагнуть.

— Ну, ступай к нам, добрая барыня! — позвали ее. — Поделись с нами рубликом, а мы тебя научим, что говорить!

— Кто вы?

— А мы бабы отчаянные! Мы на Сенном рынке промышляем! Мы — красавицы залетные! Марухи клевые! — из всех углов отозвались голоса, и нахально-звонкие, и хриплые, как собачий лай.

Здешние жительницы, похоже, освоились с темнотой и умели двигаться бесшумно. Анюта вскрикнула, когда чья-то рука стала шарить по ее груди.

— Да тут камушки! Снимай, снимай, что скряжишься! А мы тебя такому научим! Вмиг оправдаешься!

Анюта настолько перетрусила, что покорно сняла ожерелье.

— Вот славно! А у тебя, поди, и сапожки на меху, мне бы такие! Ты чем провинилась?

— Я не виновата!

— Все мы не виноваты! В чем винят-то?

— Будто бы я девицу отравила…

— Ого!.. Девки, не трожьте ее! — приказал властный голос. — Нас высекут да и пинком под зад, а ей — каторга!

В гостиной собралось занятное общество — четверо сильфов и один балетный фигурант. Федька в мужском наряде стояла у окна, Выспрепар сидел у края стола и чиркал карандашом в длинных бумажных полосах с колонками типографского набора. Дальновид полировал ногти квадратиком замши. Световид же устроился на диване, откинувшись на спинку с самым вальяжным видом. Там же был и Григорий Фомич — сидел в углу на табурете.

Сенька-красавчик сидел напротив, на стуле, поставленном посреди комнаты. Был он трезв и печален — как всякий, кто спьяну наделал глупостей.

— Итак, я спрашиваю, а ты, сударь, отвечаешь, — начал Световид. — Был ли ты посредником между покойной госпожой Степановой и ее супругом?

— Супругом? — удивился Сенька. — Они что же повенчались? Ловка Глафира!

— Повенчались, и у меня есть тому доказательство. Вон, на столе лежит. Так носил ты записочки от князя Ухтомского? — совсем просто спросил Световид.