Дж. М. Дарховер - Вечно

– Что-то случилось?

– Да, – ответил Кармин. – Николас случился.

– Проклятье, Кармин! Сколько еще раз это будет повторяться? Ты должен оставить этого юношу в покое!

Кармин покачал головой.

– «Мазде» досталось больше, чем Николасу.

– Твоей машине? Что случилось? Где девушка?

– Я же сказал – Николас случился, – огрызнулся он. – И ее, блять, зовут Хейвен. Хейвен. Используй иногда ее имя.

Винсент смотрел на сына, ошарашенный его вспышкой.

– Если хочешь знать, где Хейвен, то отыщи Николаса. Они на озере, – Кармина словно осенило, когда он произнес эти слова. – Ты ведь вернешь ее, да?

Винсент сжал пальцами перегородку носа.

– Это ее жизнь, Кармин. У нее могут быть друзья, и ты должен с уважением к этому относиться.

– Думаешь, я стану уважать его после того, что он сделал? По-твоему, мне должно это нравиться?

– Я не говорил, что тебе должно это нравиться. Как и о том, что ты должен его уважать. Я говорил лишь о том, что ты должен уважать ее право на самостоятельный выбор, независимо от того, нравится ли он тебе или нет.

– Я уважаю ее выбор, – сказал Кармин. – Я не такой уж и мудак. Я все время говорю ей о том, что она должна принимать свои собственные решения.

– Что ж, тогда ты должен понимать, что именно это она сейчас и делает.

Вздохнув, Кармин протиснулся мимо отца и направился к лестнице.

– Почему никто не встает в этой ситуации на мою сторону?

Винсент рассмеялся.

– Дело не в том, кто и какую сторону занимает. Я говорил тебе о том, что однажды реальная жизнь тебя в любом случае настигнет, и, кажется, этот момент настал.

– О, я в курсе, – ответил Кармин. – Я понял это в тот момент, когда она дала мне пощечину.

Винсент уставился на него, ухмыляясь.

– Она ударила тебя?

– Что в этом такого, блять, забавного?

– Я просто приятно удивлен, – ответил Винсент. – Не подумай, будто я считаю, что ей следовало давать тебе пощечину, но я шокирован тем, что она решилась на это. Возможно, она все-таки сможет встать на ноги в этом мире.

* * *

– Ты когда-нибудь слышала о стокгольмском синдроме [38] Стокгольмский синдром — психологическое состояние, возникающее при захвате заложников, когда заложники начинают симпатизировать и даже сочувствовать своим захватчикам или отождествлять себя с ними ?

Хейвен с беспокойством посмотрела на Николаса, услышав этот вопрос. Закатав штанины, он свесил ноги с пристани, водя ими по водной глади. Хейвен сидела рядом с ним, скрестив ноги, их обувь лежала рядом с ними на пристани.

– Нет, что это за синдром?

– Это такое состояние, когда человек начинает испытывать симпатию к своему похитителю.

Хейвен воздохнула, поняв, куда именно он клонит.

– Меня не похищали.

– Правда? Значит, доктор Д. не вырезал буквы из журнальных статей и не приклеивал их на лист бумаги для того, чтобы оставить красочную записку с требованием о выкупе?

– Нет.

– Хм, интересно, – сказал Николас. – Хотя, это может быть и не похищение. Суть в том, что человек, которого держат в заложниках, начинает испытывать симпатию к тому, кто это делает.

– Ровно то же самое ты сказал и в первый раз. Кроме того, Кармин не удерживает меня в заложниках.

– Но тебя все же удерживают, верно?

– Я этого не говорила.

– Но и не опровергала, – заметил Николас. – Порой, когда люди оказываются в подобных ситуациях, им хорошенько промывают мозги, заставляя думать, что их похитители – хорошие люди только лишь по причине того, что они их не бьют.

– Мне не промывали мозги.

– Откуда тебе знать? Тактика отрицания, наоборот, вполне типична для того, кому промыли мозги.

Хейвен покачала головой.

– Тебе попросту не хочется верить в то, что Кармин изменился. Я права?

– Нет, – ответил Николас, – и хватит менять тему. Сейчас мы обсуждаем то, что тебя похитили.

– Я же уже сказала, что меня не похищали.

– Я понял. Хотя, я был уверен в том, что тебя похитили, – сказал Николас, качая головой. – Я надеялся на то, что тебя разыскивают родители.

Услышав эти слова, Хейвен ощутила вновь вспыхнувшую в груди боль.

– Мои родители умерли.

Хейвен ощущала на себе пристальный взгляд Николаса, однако она так и не осмелилась взглянуть на него. Отвернувшись, наконец, от Хейвен, он вновь начал болтать ногами в воде.

– Моя мама тоже умерла. Она погибла, когда я был младше. У меня остался отец, но мы с ним плохо ладим.

– Почему?

– Он все время ожидает от меня худшего, – признался Николас. – Так что, какой смысл делать что-то правильно, если он в любом случае этого не заметит? Он всегда замечает только плохое. Но теперь это уже неважно. Мне восемнадцать, поэтому я могу съехать и найти себе работу. Начать все где-нибудь с чистого листа – там, где люди, слыша имя «Николас Барлоу» , не будут машинально думать «ах, этот деградирующий идиот».

– Думаешь, люди так думают? – спросила Хейвен, смотря на него.

– Я знаю, что они так думают, – ответил Николас. – Все стало еще хуже после того, как Кармин…

– После того, как Кармин – что? – спросил она, так и не дождавшись от него законченного предложения. – После того, как он изменился?

Николас промолчал, и его молчания было достаточно для того, чтобы подтвердить догадку Хейвен. Улыбаясь, она перевела взгляд на воду. Они сидели в тишине, которую нарушали только лишь всплески воды и сверчки, стрекочущие в ночи.

– Я рассказывал тебе шутку про масло? – спросил спустя несколько минут Николас, прочистив горло.

– Про летающее масло?

– Нет, про масло.

– Что это за шутка?

Николас расстроенно вздохнул.

– Ты портишь всю соль шутки. Давай попробуем еще раз. Я рассказывал тебе шутку про масло («butter»)?

– Нет. Думаю, нет.

– Тогда мне тебе ее лучше («better») не рассказывать [39] Игра слов, слова «better» («лучше») и «butter» («масло») схожи по звучанию , – сказал он. – А то еще «размажешь» ее.

Усмехаясь, он посмотрел на Хейвен, замечая озадаченное выражение ее лица.

– Что размажу?

Покачав головой, Николас отвел взгляд.

– Когда-нибудь я заставлю тебя рассмеяться над одной из моих шуток. Даже если это будет последняя вещь, которую я сделаю.

* * *

Стоя возле окна в библиотеке, Кармин смотрел во двор. Ему было интересно, думала ли о чем-нибудь Хейвен, проводя в библиотеке одну ночь за другой, или же в ее мыслях образовывалась пустота, перераставшая во мрак. Он смутно припоминал первое время после смерти матери, поскольку сжавшее его в своих тисках горе было настолько сильно, что даже попытки поддержать беседу давались ему с огромным трудом. Ему казалось, что в его теле не осталось ни капли жизни, словно все его органы были наполнены одно лишь только бездонной скорбью.