Баса - Бастарды [СИ]

Темень завладела пространством, единоправным хозяином, а мы стали его гостями. Слева небольшой огонек привлек внимание светом. Это комната моя и Волчицы в домике. Здесь никого, сплошь холодный мрак.

— Экспресс-такси, — хмыкнул Хаски. Он рядом здесь со мной переместился. Нервно дернулась назад, увеличивая расстояние. Подальше от него. Бежать, но куда? Сзади стена.

— Убирайся, — чуть слышно озвучила. — Убирайся.

— Не сегодня, — шаги в мою сторону. — Не сопротивляйся. Расслабься.

Мужчина руку выставил резко вперед и жестко обхватил мое запястье. Потянул на себя поближе. Тело к телу. Я руки подставила на его грудь, откуда чувствовала ровные, громкие удары в ладонь.

— Не трогай, пожалуйста, — попросила, но Хаски подхватил за бедра.

Остановил теплые пальцы на ягодицах, сминая, сдавливая играя, как с неодушевленной куклой. Под ребрами почувствовала, как дрогнул член сквозь джинсовый, натянувшийся материал. Подалась назад, пытаясь сбежать, но Дмитрий не дал. Второй рукой обхватил за лицо.

— Со мной нельзя играть, девочка! — яростно, как дикое животное, прорычал на ухо, обдав горячим дыханием. — Возбудила мой интерес, так будь добра удовлетвори его.

Дыхание на губах, заставило напрячься сильнее. Как же я мечтала перенестись отсюда подальше. Одной, туда, где тепло и светло. Где меня защищали, любили и ценили, где была прекрасной Аристократкой Вильмонт с защитой за спиной. Лишь бы не стоять здесь в руках наследника Хаски, терпя его месть.

Свет щелкнул, когда Дмитрий пальцами провел по воздуху, направляя энергию в сторону двери, где находился выключатель.

Я не хочу быть здесь. Я не могу. У меня есть любимый человек. Я люблю его. Я люблю семью. Хочу быть Аристократкой, чтобы ценили и уважали. Хочу, чтобы Леня обнял, утешил. Помог, защитил от предательских слез.

Кап.

— Эй… Ананина, — пальцем стер внезапно скатившуюся слезу. Я не хотела, чтобы Хаски это видел. — Не стоит плакать… — поймал мой взгляд, мечущийся, как зверь в клетке. Ты поймал, посадил на цепь поганую тварь. Я рвалась, неистово металась по периметру в поисках выхода, но не могла найти.

Хаски улыбнулся ямочками по-доброму или мне так казалось. Может добра в тебе никогда и не было?

— Не поможет.

Полные губы нашли мои, чуть солоноватые от нескольких слез, скатившихся по ним. Испуганным, чуть сжатым. Язык попробовал мой рот на вкус, насколько податлив теперь для него. Вперед-назад. Яростные укусы жалили.

Поступательные движения языка показывали, что он хотел на самом деле. Копировали животные инстинкты тела во время секса. Пальцами мужчина сжал до боли ягодицы: до синяков, до желания выкрутиться из сильных рук и сбежать. Но я позволяла. Открывала рот. Давала язык трогать, прикасаться к нему, облизывать.

А ты не целовал, а лизал, как чертов зверь. Лизал губы, просясь внутрь. Как похотливая тварь, которой нужен акт, трение тел, только бы достать член и вновь меня поиметь.

В горле застыла горечь, разъела желудок и легкие.

А потом во рту странный вкус, еще горче, чем прежде.

— Глотай, — мои рот и нос зажал ладонью.

Я забилась, попав в невольный плен, дышать не позволял. Глаза испуганно заслезились от натуги, руками вцепилась в торс мужчины, в запястье. Промычала.

— Глотай быстро! Хуже будет, — опять видела мутное зеркало перед собой. Ужасно ярко посреди ночи, и Хаски видел меня и все мои слабости.

Дышать нечем, но таблетка уже растворилась. Проглотила. Горькая. Противная.

Через секунду Хаски положил меня аккуратно на кровать, заботливо снял кеды. И остался на одном колене рядом. Изучал новый экспонат перед тобой. Манекен Ананина. Без права голоса. Безвольное тело. Тряпка.

Через минут пять я растекусь лужей, как в тот раз. Поздно. От яркого света среди ночи заслезились глаза.

Горячая волна коснулась теплых ступней, скрытых в голубых смешных носочках. Афродизиак начал действовать.

— Ананина, расслабься, — ненавистная рука прикоснулась к бедру в районе короткой юбки, двинулась по коже выше и выше. Приподняла юбку до белых трусиков. Я зажмурилась, а волна потекла по икрам, по коленям, приближалась к бедрам, вслед за рукой. Словно стая муравьев заполонила миллиметры плоти. Не хотела видеть довольных ямочек на его лице, поэтому отвернулась. Жар дотронулся корявыми ненавистными пальцами.

— Только дай забыть, — опустила ладонь на руку Аристократа, ту что гладила бедро и поднимала юбку. — Пожалуйста.

Нет ответа. Его губы стремительно опустились, жаля бесконечным ядом. И больше ничего не оставалось перед глазами. Только мое тело имело важность, ничто больше. Остальное не важно, только вспыхивающие очаги на коже и внутри. Я в эпицентре взрыва.

Лишь бы забыть все это. Забыть ощущения, чувства, кадры. Хочу их забыть.

POV Вильмонт.

С рассветом пришел ужас, который мгновенно поработил мысли. Тело заныло от боли, когда распахнула глаза. Одна в той комнате, среди сбитой простыни и нижнего белья. Всё мятое, грязное, мокрое. По комнате явственно чувствовалась смесь моих и его запахов.

Тело липкое, неприятное на ощупь и полностью обнаженное. Ресницы слиплись от слез, веки опухли. Должно быть плакала, прежде чем заснула.

Хаски оставил комнату.

Смотрела на голое тело перед собой. Его осквернили, использовали и оставили. Боялась надолго закрыть глаза и увидеть, как наяву, те отрывки. Хаски не дал забыть.

Глаза заслезились от сухости на оболочке.

Ладонями закрыла кадры в памяти, нет так тяжелее признавать правду. Отняла руки от лица. На запястьях — красноватая, чуть сгорбившаяся кожа. Думала будет сильнее ожог, кричала я сильно, но возможно это афродизиак усилил ощущение жара?

Заклеймили, как последний скот, без права голоса и с печатью на теле. Во времена войны Бастардов клеймили, чтобы знать наше точное количество. Не более пятисот человек дозволялось жить среди Аристократов.

Эмоции успокоились, стали мертвыми, глухими где-то там внутри далеко. Спиной опустилась на грязную простынь, руку на холодный паркет, а глаза прикрыла. Нет. Плакать больше не способна.

Едва Хаски поманил пальцем. Едва побыл несколько часов милым, потеряла бдительность и наивно нырнула в омут с головой. Позволила довериться, а Дмитрий не преминул воспользоваться наивностью малолетней дурочки. Вильмонт, ты же никогда не была такой. Ты была черствой, холодной, расчетливой стервой.

Прошла в ванную комнату, понимая, что в ранний час там никого. Солнце поднималось из-за плотных темных облаков, видела в маленьком окошке почти рядом с потолком.

Налила ванную, стояла голая, но смотреть на тело боялась. Там должны быть ссадины от яростных ласк мужчины.