Данелла Хармон - Благородный дикарь [litres]

– Забудь.

– Мне до сих пор неловко: чувствую себя ужасно. Я тебя обидела, да еще в присутствии друзей…

Он покачал головой и улыбнулся:

– Иди сюда, Джульет: хватит заниматься самобичеванием.

– Нет… я не готова…

– Ш-ш-ш. Я все понимаю и просто хочу, чтобы ты посидела со мной рядом. Вот и все. Ты и так многое пережила одна, так зачем еще и это переживать в одиночку.

Он чуть подвинулся, давая ей место, и, помедлив немного, она села рядом и сразу же ощутила тепло его тела и исходившую от него спокойную силу. Сердце ее учащенно забилось, кровь прилила к щекам. Перед его обаянием и притяжением она оказалась беспомощной и не могла больше притворяться, что не замечает его чувств. На какое-то мгновение их взгляды встретились: его – теплый и понимающий, и ее – смущенный и встревоженный, – потом он улыбнулся, приобнял ее за плечи и привлек к себе. Она напряглась, не решаясь прильнуть к нему, положить голову на грудь, и едва осмеливалась дышать, ощущая его сильное тело под тонкой сорочкой и улавливая мужской запах.

Верный своему слову, он лишь держал ее в объятиях, пока она делилась с ним своими страхами, мечтами и, конечно, рассказывала о Чарльзе, и в какой-то момент Гаррет де Монфор перестал быть просто мужчиной, за которого она вышла замуж, а стал духовно близким ей человеком, другом.

Принесли ужин. Пока Гаррет накрывал для них элегантный французский столик, Джульет удалилась за ширму, покормила Шарлотту и уложила в колыбель. Потрясающий запах горячей пищи отозвался голодными спазмами в желудке. Она не могла вспомнить, когда они ели в последний раз.

Гаррет, как официант, ждал, когда она подойдет, чтобы отодвинуть для нее стул. Джульет, улыбнувшись, уселась, а супруг обошел стол, занял место напротив и, как положено по этикету, стал поднимать крышки с блюд, чтобы она могла выбрать еду, а затем собственноручно накладывать на ее тарелку.

Ужин превратился в настоящий пир: заяц, запеченный с ароматными травами и корицей, в винном соусе; пирог с телятиной; в сахарной пудре; пирожные со взбитыми сливками и малиновым джемом; пирожки и булочки, а также свежеиспеченная пряная сочная имбирная коврижка. Ко всему этому великолепию был добавлен графин вина и набор разнообразных сыров: стилтон, чеширский и чеддер. Они с аппетитом ели, запивая яства вином из хрустальных бокалов, и неспешно вели беседу. И чем больше говорили, тем непринужденнее чувствовали себя в обществе друг друга, а Гаррет с каждым глотком вина становился все забавнее. Так, после второго бокала он рассмешил ее карикатурными словесными портретами лорда Норта и других министров, чьими стараниями Америка оказалась на грани революции; после трех позабавил рассказами о коварных интригах, скандалах и причудах политических деятелей, чьих имен она никогда не слышала, и аристократов, которых надеялась никогда не встретить.

Благодаря его усилиям их собственные проблемы отошли на задний план, и в конце концов Джульет стала весело смеяться вместе с мужем.

– Нет, я не шучу! – размахивая кусочком сыра, воскликнул Гаррет во время рассказа байки о матери Перри. – Она с таким аппетитом поглощала всякие вкусности за свадебным столом дочери, что планшетки на ее корсете начали одна за другой с треском лопаться, и все присутствующие это слышали!

– О, Гаррет, ты серьезно? Но этого просто не может быть!

– Ну конечно, я серьезно! Видишь ли, мне удалось очаровать ее горничную, та до начала торжеств принесла корсет мне, ну я над ним и поработал…

Джульет, чтобы не расхохотаться, зажала рот ладонью.

– Ты хочешь сказать, что сам подстроил это?

– Само собой. Было так весело! Послушала бы ты, как щелкали одна за другой эти планшетки! Хорошо еще, что их скрывала ткань лифа, а то могли бы разлететься, как стрелы, и попасть кому-нибудь в глаз.

– Но это совершенно невероятно, Гаррет! – едва живая от смеха, выдавила Джульет.

– Какая разница? Зато ты не грустишь, а смеешься. – Он отпил из бокала. – А еще мы однажды едва не сорвали прием леди Брукгемптон, испортив торт. Заранее пробравшись в кладовую, мы выскоблили из него середину и положили туда лосося, которого Перри поймал дня за три до этого. А был самый разгар лета, так что можешь себе представить, как воняла эта рыбина. Видела бы ты лица гостей, когда начали резать торт! Матушка Рочестера Хью аж сознание потеряла и упала лицом в торт.

Джульет хохотала до слез:

– Кажется, я теперь понимаю, почему леди Брукгемптон тебя не жалует.

– Ха! Если бы только она! Мамаши всех моих приятелей не позволят мне даже приблизиться к их домам, не то что переступить порог. Старые перечницы! Пора бы уж давно все забыть и простить, так нет же. А ведь я больше ничего подобного себе не позволяю!

Он так комично изобразил возмущение, что Джульет расхохоталась, а потом заметила:

– Может, тебе просто перестать пить?

– А тебе начать есть, дорогая женушка! Аппетит у тебя как у птички. Попробуй чеширский сыр – он великолепен.

Гаррет взял пальцами с блюда маленький кусочек сыра и, наклонившись через стол, поднес к ее губам. Джульет несколько смутила интимность этого жеста, однако вино сделало свое дело и собственная робость показалась ей смешной. Приоткрыв рот, она приняла сыр, и от прикосновения к губам его теплых пальцев по телу ее прошла дрожь.

Не отводя взгляда от его мечтательных голубых глаз, она разжевала и проглотила угощение, но почему-то покраснела и крепко стиснула руки под столом.

– Ну и как? – поинтересовался Гаррет, доливая вина в бокалы.

– Очень вкусно, но я все-таки предпочитаю чеддер.

– Я еще не попробовал, но хотелось бы…

Она поняла, что он бросил ей вызов: предложил набраться храбрости и последовать его примеру.

– Ты хочешь попробовать его из моих рук? – уточнила Джульет вдруг предательски дрогнувшим голосом.

– Милая, я никогда не стану тебя ни к чему принуждать.

Она взглянула на него. В его глазах плясали веселые искорки, уголки губ изогнулись в улыбке. Господи, при свете свечи он выглядел как юный бог, довольно, однако, нахальный, как будто его забавляло ее смятение. Впрочем, она тоже хороша: ведет себя словно кисейная барышня, – хотя не боялась ни индейцев, ни медведей в своих лесах, выжила во время восстания в Бостоне и не испугалась бандитов с большой дороги! Неужели этот английский щеголь, который сегодня стал ее мужем, сумел смутить ее, словно какую-то робкую девчонку?

Твердо решив немедленно доказать и ему, и самой себе, что она не трусиха, Джульет вздернула нос, выбрала кусочек светло-желтого чеддера и, стараясь не задеть рукавом пламя свечи, поднесла к его губам, таким чувственным, чуть изогнувшимся в ленивой улыбке.