Керриган Берн - Любовь горца

– Если граф отправился домой, то кого вы искали?..

Ей потребовалось всего две секунды, чтобы сообразить, а потом выдернуть свою руку.

– Значит, вы ворвались в мою спальню, чтобы найти там… Эндрю ? Вы сломали дверь, потому что думали, что ваш сын находится здесь в середине ночи?

Филомена сначала растерялась, потом недоумевала. А мозг Лиама, затуманенный выпитым виски, не мог сообразить, что нужно сказать.

– Боже мой! – Филомена встала и отвернулась от него, потом отступила на несколько шагов и сложила руки на груди, стараясь защитить себя.

Ее успокоительное прикосновение было утрачено, и Лиам вскочил на ноги.

– Рианна сказала, что вы оба пошли наверх одновременно. К тому же последнее время вы оба меня избегали. Иногда вы вместе куда-то уходили, а если не уходили, то секретничали. Я же не знал, что это относилось к той маленькой собачке.

Филомена медленно к нему повернулась, и Лиам обрадовался, что ее лицо было скрыто темнотой и он не мог видеть те эмоции, которые выражал ее взгляд.

– Значит, вы думали, что я… Господи, я даже не могу вслух это произнести!

Ее рука взлетела ко лбу, и она стала тереть его, как бы стараясь удалить оскорбительную для себя мысль. Лиам изо всех сил искал какое-нибудь оправдание, чтобы она поняла его.

– Вечное мрачное настроение Эндрю приводило к тому, что от нас уходили все гувернантки, и вдруг он начал общаться с вами, как будто вы ему луну подарили.

– Это называется симпатия, – прошипела она, – привязанность. Вы разве не знаете, мы можем испытывать такие чувства без всякой склонности к извращениям.

– Я знаю. – Он сделал шаг в ее сторону, но она отступила. – Он красивый мальчик на пороге взросления и много думает о женщинах, а вы хороши собой и чертовски привлекательны. Вы не можете меня винить за подозрения…

– Вам следовало бы иметь повод посерьезнее, чем просто подозрения , прежде чем ломать мою чертову дверь!

Лиам не знал, что сказать. Прежде всего, никто еще не смел его перебивать, а кроме того, он впервые слышал, как она употребила грубое слово. Филомена, конечно, была права, ведь он испытывал не только подозрения. Он ревновал.

– Мне придется уехать, – прошептала Филомена, по-прежнему прижимая руку ко лбу, будто боясь, что разум покинет ее, если она отпустит руку.

Лиам ущипнул себя за переносицу. Непонимание начало превращаться в катастрофу.

– Нет, это я уйду, и мы обсудим это завтра утром.

Они сумеют во всем разобраться, когда он сможет думать яснее. Он разберется со своими эмоциями – с теми, что кипят прямо под кожей, и с теми, с которыми он постоянно борется: с похотью, гневом, желанием и сожалением. Другие он похоронил в могиле вместе с отцом. Нужно дождаться дня, чтобы разобраться со всем этим при свете.

А есть и новые эмоции, еще незнакомые, их тоже нужно рассмотреть и понять: нежные, мягкие, напоминающие…

– Нет, – сказала она жалобно, и его внимание снова вернулось к ней. – Это не обсуждается. Мне придется уехать тут же. Я не могу здесь больше оставаться. Больше не могу.

Лиам охватила тревога.

– Вы имеете в виду уехать из Рейвенкрофта?

– Да, уехать из Рейвенкрофта!

Филомена на подгибающихся ногах заспешила к своему шкафу, вслепую открыла его и достала оттуда охапку одежды. Было слишком темно, чтобы видеть, какого они цвета, но ей было все равно. Она распахнула чемодан, стоящий в ногах кровати, и стала бросать в него свои вещи.

Когда она повернулась, чтобы взять остальное, Лиам встал на ее пути.

– Нет, вы останетесь! – приказал он.

Филомена обошла его.

– Если вы такого низкого обо мне мнения, что решили, будто я завела интрижку с ребенком , то ничего хорошего у нас не выйдет. Мне придется искать другое место.

– Я был… – Он не хотел использовать слово не прав , хотя знал, что оно соответствует истине.

Он пошел следом за ней к шкафу, удивляясь, что ему удавалось останавливать целые армии, а эта маленькая гувернантка отказывалась ему подчиняться.

– Вы никуда не уезжаете! – Он попытался командовать, что в его лексиконе было выше, чем приказывать. Это должно было сработать.

– Но я должна! – Она торопливо обошла его и засунула в чемодан еще одну охапку одежды.

Тогда он захлопнул шкаф и двинулся к ней:

– Я вам этого не позволю, – угрожающе произнес Лиам. – Вы останетесь здесь и будете работать на меня, и это мое последнее слово.

Тут Филомена развернулась и двинулась в его направлении, пока они не встретились в самой середине комнаты, освещенные серебристым светом луны, смотрящей на них из окна. Она напоминала богиню Дану: рыжие волосы облаком окружают голову, складки халата разлетелись от резкого движения.

– Даже ни одной минуты не смейте думать, будто можете мной командовать, как своими подчиненными. – Она говорила медленно, произнося свою возмущенную речь с особой, подчеркнутой ясностью. – Хотя вы и шотландский лэрд, даже маркиз, но это не дает вам ни малейшего права командовать мной, Лиам Маккензи.

Ее грудь вздымалась от тяжелого дыхания, голос дрожал от гнева, а светло-зеленые глаза сверкали серебряным блеском от ярости и лунного света.

Эта вспышка ее гнева вызвала у Лиама самое сильное возбуждение, какое он когда-либо испытывал. Он шагнул к ней, желая ее схватить, но с каждым его движением она отступала все дальше.

– Возможно, я вас побаиваюсь, – признала она, и ее голос утратил немного свой пыл по мере того, как Лиам продолжал преследовать ее в темноте. – Но заметьте, никакому мужчине меня не запугать. Я принадлежу только сама себе, я – женщина со свободной и независимой волей и заслуживаю того, чтобы не подчиняться ничьим капризам и прихотям, кроме своих собственных. И я не буду следовать вашим указаниям.

Ее спина наткнулась на стену, и неожиданно ей уже некуда было отступать. Лиам это знал, и она это знала тоже.

– Можете делать, что угодно, вы – самодур, деспот и наглый дикарь, но если я решила уехать, вы не сможете…

Лиам остановил поток слов с помощью поцелуя.

Он уже целовал ее однажды, но все равно не был готов к невероятной сладости ее губ. Эта сладость его воспламенила, покорила и сделала пленником, и он знал, что из этого плена ему не будет освобождения. Он стал добровольным рабом собственного желания, беспомощной жертвой вожделения, забирающего все его силы. Оно возникло в паху, распространилось повсюду и воспламенило кровь. Его член затвердел, как алмаз, бедра напряглись и прижались к ее мягкому животу.

Лиам чувствовал, что никогда не сможет ею насытиться, даже если прильнет к ее рту навеки. Каждое движение их губ только усиливало его голод. Он покусывал ее нижнюю губу и чувствовал вкус ее кожи, потом лизнул край полных губ, умоляя пустить в сладкий жар ее рта, который ждал его внутри.