Керриган Берн - Любовь горца

– Вы будете смеяться надо мной.

– Никогда. – Его ответ прозвучал как выдох, слишком тихий для слова и слишком глубокий для вздоха.

– Я часто здесь бываю, – призналась она. – Больше всего на свете люблю смотреть, как день превращается в ночь. Сначала наблюдать за блеском заката, потом за голубизной сумерек и затем видеть финальный момент наступления ночи.

Филомена запрокинула голову, чувствуя, как приятно напряглись мускулы шеи.

– Кажется, будто небо исчезает и раздвигается некий небесный занавес, скрывающий звезды. Многие считают, что ночное небо вызывает меланхолию, но мне всегда звезды казались знакомыми, как добрые друзья, которых всегда найдешь там, где они должны быть. Это дарит мне чувство постоянства.

Филомена опустила подбородок и посмотрела на Рейвенкрофта, который со странным выражением смотрел на ее шею, а потом поднял на нее свои загадочные глаза.

– Я же говорила. – Она опустила ресницы, чувствуя себя смущенной и совсем маленькой рядом с ним. – Это глупо. И даже скучно.

– Нет, я понимаю, что вы имеете в виду, барышня. – Рейвенкрофт наклонился вперед и запрокинул голову, чтобы поднять лицо к небу. – У меня чувство, что я уже побывал в этом мире везде. Были дни, когда я воевал или шел на корабле, и тогда думал, что, возможно, дом – это только воспоминание или сон, и ничего больше. Я просыпался ночью от испуга, что забыл, откуда я родом и кто я на самом деле. Я думал, что потерял Лиама Маккензи и стал только Демоном-горцем. Вот тогда я начал изучать созвездия.

– Это помогло? – спросила Филомена.

Он взглянул на нее сверху так, будто вопрос ему понравился.

– Да, помогло. В мире, где человек залил землю кровью, звезды давали мне повод глядеть вверх. Они стали картой, когда потерян путь, источниками света, когда вокруг темно. Я знаю, почему они кажутся вам друзьями.

Она согласилась:

– Да, я думаю, они напоминают мне, что Земля постоянно вращается, что все меняется. Любой момент, каждый, хороший или ужасный, пройдет и забудется, поэтому я должна жить дальше. Я должна пройти через испытание. И наконец наступит новый день, и появится надежда на лучшее.

Филомена думала, что его лицо, наполовину освещенное, наполовину скрытое тенью, должно напомнить ей, что она говорит с Демоном-горцем – опасным человеком, которого она стремилась избегать.

Но что-то в его чертах противоречило ее опасениям. Его губы утратили твердые очертания, напоминающие прямую линию, и сделались полнее, сложившись в нечто, напоминающее ленивую полуулыбку. Выражение глаз и положение бровей были не суровыми и хмурыми, а расслабленными и спокойными. Если наблюдательность ее не обманывает, выражение было скорее неуверенным или – да как она смеет так думать? – смущенным.

Он казался моложе: волосы распущенные, а плечи опустились и утратили скованность. Филомена подумала, что когда он улыбается, то становится самым красивым мужчиной, которого когда-либо создал бог.

Она сглотнула, прилагая все усилия, чтобы не замечать, как глубоко у нее в животе зарождается тепло и опускается все ниже.

– Думаю, что мне было бы удобнее жить в постоянной тьме, – пробормотал Лиам.

– Почему?

Его плечо вздымалось вместе с тяжелым дыханием и все крепче прижималось к ней.

– Вы верите, что за дела, совершенные в темноте, нам придется давать ответ при свете дня?

– Конечно, я надеюсь, что так, – кивнула она.

Лиам снова посмотрел ей в лицо и убрал тонкую прядь, которую ветер прижал к ее щеке.

– Возможно, потому, что у вас чистая совесть.

– Нет, уверяю вас.

Она отодвинулась от его руки, стараясь не вспоминать сладость ощущения его кожи на своем теле и не желая облечь в слова то, что таилось в его глазах.

Лиам уронил руку на колени и сказал:

– Тогда, возможно, вы надеетесь, что кто-то понесет наказание за то, что обидел вас.

В глазах Филомены закипели слезы, и она уронила подбородок на грудь. Это была та самая надежда, которую она хранила глубоко в сердце. Она верила, что муж ответит за боль и ужас, которые она перенесла из-за него. Но как Лиам догадался?

– Потому что, – ответил он тихо, испугав ее тем, что она произнесла свой вопрос вслух, – я знаю, что такое бояться темноты, Мена, и ненавижу человека, который заставил меня ее бояться.

Филомена почувствовала, как жесткие подушечки его пальцев погладили ее по опущенной щеке. Он взял ее за подбородок, зажав его нежно между большим и указательным пальцем, и поднял голову.

– Я попал в самую гущу танца, который я совсем не умею танцевать, – признался он. Его глаза светились призывным светом и искали в ее глазах то, что она не могла ему дать. – Когда вы рядом, я не знаю, что сказать и как себя вести. Я не могу понять, что нужно делать. Я не знаю нежных слов, которые могли бы пробиться сквозь стену, которую вы построили вокруг своего сердца.

Филомена не смела моргнуть, чтобы спрятать слезы, которые повисли на ресницах. Он должен остановиться, а она – отодвинуться. Но – помоги ей бог – невозможно оторвать глаз от его потрясающе красивого лица.

– Я не понимаю, какому желанию следовать, а какому противиться, но я хочу вас с такой силой, что даже боги меня не осудят… и я не всегда могу понять, что я вижу в ваших глазах – страх или ответное желание.

Филомена знала, что это было и то и другое. Она боялась его и боялась того желания, которое он в ней возбуждал, того, что она жаждала, чтобы случилось во тьме.

– Звезды решили, что мы должны встретиться. – Его голос приобрел такую нежную горячность, что в душе Филомены что-то растаяло. – Мы связаны безраздельно, ты и я. Я понял это в ту минуту, как увидел тебя в этом платье.

Филомена хотела возразить, покачать головой и заставить его прекратить, не говорить больше ничего. Но она не могла. Ее сердце бешено стучало, но тело замерло и не двигалось, став пленницей его теплой руки.

– Не надо, – прошептала она умоляюще и взяла его за запястье, чтобы оттолкнуть руку, – это невозможно.

Ведь она замужем, к тому же беглянка, и недостойна такого человека, как он.

– Не надо отрицать очевидное, барышня. – Он улыбнулся ей, и Филомена неожиданно поняла, что можно почувствовать тепло солнечных лучей даже во мраке ночи. – Как ты ни старайся сопротивляться, я все равно тебя добьюсь, Мена. Я не буду настаивать, пока ты сама не сдашься. Но я не остановлюсь, пока последнее из твоих укреплений не упадет к моим ногам.

Далеко внизу протрубил большой горн и разрушил чары, которыми он ее околдовал.

– Меня зовут, барышня, – и прежде чем она успела отвернуться, легко поцеловал ее в губы, потом вскочил на ноги и перешагнул через стенку. – Вас тоже, но я еще не закончил с вами.