Мирей Кальмель - Леди-пират

Разобравшись в том, где кто будет находиться, все снова собрались на командном пункте, оседлали лошадей и присоединились к войску, стоявшему на равнине.

Мери погладила своего коня по холке. Перед ней бывшие ее братья по оружию, пехотинцы, прокладывали кровавый путь, подпитывая боевыми кличами злобу, которую она копила в своем тяжко бьющемся сердце. У нее еще сильно болело плечо, и она поглядывала исподтишка на ногу Никлауса. По тому, как он сжимал бока лошади, она сделала вывод, что сейчас он уже меньше страдает от раны, но, разумеется, полностью-то не излечился — после операции не прошло и трех дней.

«Какое же завидное у него мужество, какая выносливость!» — подумала она. На земле он пока еще слегка прихрамывал, но верхом выглядел ничуть не менее здоровым и крепким, чем другие кавалеристы. Ей вспомнилось, каким образом он залучил ее к себе, и сладкая дрожь пронизала все ее тело, — так отчаянно захотелось, чтобы он ласкал ее…

— Ну что, Рид, двинемся? — спросил Ольгерсен, поднимая саблю.

— Двинемся! — ни секунды не колеблясь, воскликнула она.

Нервы ее были натянуты так, что вот-вот лопнут.

Никлаус опустил руку, дав тем самым сигнал, которого Мери только и ждала. Она пришпорила коня и, взметнув саблю, с диким криком ринулась в бой, готовая прикончить каждого из врагов, сколько бы их ни попалось ей на пути.

— Справа, Рид! — предупредил Никлаус, и Мери, перерубавшая в этот момент клинком сухожилия вражеской лошади, мигом обернулась и отразила удар, который хотел было нанести ей еще один противник. Зазвенела сталь. Несмотря на боль в плече, она ловко сдерживала испуганного коня, косившего выпученным глазом и пускавшего пену. Француз оказался неуступчивым. Вторым, беспримерным по силе ударом он едва не выбил девушку из седла, и она поняла, что враг возьмет верх, если она не схитрит.

Вокруг кипела битва. Барабаны умолкли, значит, барабанщики погибли… Давно было не разглядеть знамен — их уронили наземь в самом начале сражения, и пролитая кровь на разодранных мундирах не позволяла уже отличить врага от соратника. Мери никогда еще не участвовала в такой варварской бойне, да, бойне — как назовешь это иначе? Французам на все наплевать, для них нет ничего святого, и Никлаус в конце концов отдал приказ взять их поведение за образец и так же перерубать коням подколенные жилы, как делают они. Хотя, казалось бы, ни один нормальный кавалерист не должен такого себе позволять…

Мери уклонилась от сабли противника, растянувшись вдоль бока своего коня и таким образом скрывшись из виду. Она была гибче кошки и так же быстра, если надо выпустить коготки. Она пошарила в воспоминаниях: на «Жемчужине», уцепившись одной рукой за ванты и раскачиваясь на них влево-вправо, она проскальзывала под веревочной лестницей, чтобы исчезнуть здесь и возникнуть с другой стороны.

Точным движением она выхватила кинжал, ударила в грудь вражескую лошадь, второй, такой же ловкий и сильный удар нанесла в ногу француза, — рыжий жеребец под ним тем временем встал на дыбы, не понимая, почему вдруг стало так больно, — и, прежде чем противник успел осознать, что произошло, вернулась в седло.

Смертельно раненное животное, падая, потянуло всадника за собой. Мери воспользовалась этим, чтобы резким движением сабли, которая в секунду заменила в ее руке кинжал, рубануть французу по шее: голова покатилась наземь, а солдату Риду, измученному до последней степени этой бойней, надо было теперь убраться отсюда, чтобы не рухнуть рядом со своей жертвой. Пришпорив коня, она помчалась к соседнему пригорку, прикрывавшему батарею пушек, — так издали могли подумать, что она послана на задание, — и замерла на вершине холма, пытаясь охватить взглядом разворачивавшиеся перед ней сцены из Дантова ада. В висках у нее бешено стучала кровь, казалось, голова сейчас взорвется. Силы ее истощились, но как не ослабнуть за добрых два часа сражения под палящим солнцем!

Весна 1697-го была безжалостна. Люди тоже.

Сейчас она охотно променяла бы свое месячное жалованье на несколько мгновений отдыха в тени каштана, где ее баюкал бы ласковый щебет птиц. Здесь птиц не было — улетели, перепуганные жестокими атаками. Остались только стервятники, кружившие над равниной. Мери глубоко вздохнула. У нее совсем мало времени, ее отсутствие вот-вот заметят. И Никлаус этого не стерпит! Ну как ему объяснишь, что хотя бы на несколько секунд ей надо удержать это мимолетное ощущение свободы? Она передернула плечами, усталыми и стрелявшими болью, стоило лишь пошевелиться: а разве могло быть иначе — столько размахивала тяжеленной саблей! Конечно, она стала настолько мускулистой и так огрубела, что потеряла всякую женственность, но этого еще недостаточно, чтобы выдерживать такие долгие сражения!

Во рту у Мери пересохло, и она, отцепив от пояса кожаную фляжку, одним глотком выпила все вино, что в ней было, и прикрепила на прежнее место. Пощелкала суставами пальцев, убедившись, что все двигаются нормально, и крепко сжала эфес сабли. Затем, прокричав что-то невнятное, снова пришпорила лошадь и рванула с места в галоп, чувствуя, как ее душа и тело вновь просятся в схватку.

Наступил вечер, многие ее товарищи так и остались лежать на этой роковой, этой мрачной равнине.

Как обычно, хирурги вытаскивали из груды трупов раненых, отгоняя стервятников, стремившихся полакомиться легкой добычей. Как обычно, стонущих, окровавленных людей укладывали на носилки и уносили с поля брани в лазарет. Как обычно, то тут, то там, рассыпая искры, вспыхивали огоньки костров: на них калили докрасна железо, чтобы ампутировать руки и ноги тем, кого нельзя было стронуть с места — придавленных перевернувшейся повозкой или пушкой. Даже ветер, состоявший, казалось, лишь из дыма и пыли, был смрадным: разлагающаяся человеческая плоть и жженое мясо соединялись в зловонии, поистине невыносимом. И все поле боя превратилось в лазарет, где стоны и вопли нарушали вечное молчание упокоившихся наконец в мире…

Мери и на этот раз уцелела. Она добралась до лагеря вместе с выжившими в битве товарищами. Никлаус и Вандерлук уже были там, и она поняла, что этих двоих связывает крепкая дружба. Никлаус казался довольным, но бледное лицо его с обострившимися чертами, с темными кругами под глазами выдавало смертельную усталость. Рана на ноге кровоточила — она открылась из-за той же усталости и беспрерывных скачек.

Тем не менее Ольгерсен не отходил от своих людей, подсчитывая, скольких потерял навсегда, а сколько еще может вернуться в строй. Затем он окликнул Вандерлука и попросил того подойти ближе.

— Увеличь-ка ставки в пари, — решительно сказал Никлаус. — Меня это подбодрит в следующий раз. Эти собаки совсем уже с цепи сорвались! — Он обернулся к Мери, которая пыталась, вытягивая руку, облегчить боль в плече. — Идем со мной. Кузен будет страшно рад нас видеть и с удовольствием подштопает.