Мирей Кальмель - Леди-пират

Вот уж во что трудно поверить, если посмотреть, сколько сегодня раненых! Мери не поверила — и оказалась права: Таскай-Дробь, как она и ожидала, вымазанный кровью и до предела измученный, встретил их ворчанием и руганью. Правда, после все же подозвал фельдшера, чтобы тот снова прижег их раны. Фельдшер, в свою очередь, пообещал обоим, если они откажутся дать себе отдых, громадные уродливые шрамы на местах ранений. А хирург добавил, на этот раз вполне серьезно, что, когда они в следующий раз пойдут на такой риск, лично он оставит их подыхать на поле боя.

Вернувшись от лекарей, Никлаус сразу же приступил к написанию рапорта о состоявшемся сражении, а Мери, вслед за другими, пошла умываться к речке, протекавшей неподалеку от их позиций. До вечера они с Ольгерсеном так и не увиделись, и ей пришлось присоединиться к товарищам, затеявшим игру в карты.

Нечто вроде злого рока витает над солдатами, вернувшимися с поля брани. Они не говорят между собой о курносой, чтобы не навлечь беды, но чувствуют, что смерть черной тенью парит над ними, кружит над повозками, пушками, ядрами, людьми, не поддавшимися ей. Мери иногда задумывалась, а осталась ли в ней хоть капля человечности, хоть что-то, хоть какая-то малость от той женщины, какой она была когда-то. Она казалась себе ныне холодной и безразличной к страданиям, к печалям. Даже страха, и того не ощущала. И чем больше проходило времени, тем явственнее становилось это чувство.

Она вынула из вещевого мешка котелок и направилась к кухне, где только что дали сигнал к ужину. Получив свою порцию, уселась на камень с намерением поесть, не сводя усталого взгляда с палатки, где ей предстояло провести ночь бок о бок с сержантом. Возбуждение, желание отдаться ему мгновенно проснулись в ней, едва она увидела, как Никлаус возвращается «домой».

С ним рядом шел Вандерлук. И тот, и другой — это было ясно с одного взгляда — чрезвычайно довольные. Мери не терпелось узнать, отчего же. Добравшись до нее, Вандерлук протянул ей десять флоринов — пари оказалось выиграно.

— В другой раз будет еще больше, — засмеялся он. — Теперь, когда французы получат свеженькое подкрепление, ставки резко пойдут вверх. Но берегитесь! Совсем скоро уже и наши станут желать вам погибели!

— Да пусть только попробуют! — шутливо возмутился Ольгерсен. — Когда мне надо защитить свою шкуру, я превращаюсь в дикого кабана и разоряю все вокруг, не заботясь о том, кто попадется на моем пути!

Вандерлук снова расхохотался и пошел к себе.

Еще несколько подобных баталий — и денег у Мери будет достаточно для осуществления ее планов. Не то чтобы ей не нравилось просто воевать, но, если уж совсем честно, она бы предпочла, воюя, добиться наконец богатства и славы.

— О чем задумался, Рид? — спросил Никлаус, когда они вошли в свою палатку.

Мери, еще одетая, вытянулась на одеяле, исподтишка разглядывая Ольгерсена в неярком свете масляного фонарика и мечтая. Спустилась ночь, вот-вот прозвучит сигнал гасить огни.

— О моем сокровище, — улыбнулась она.

— Да ну, гроши какие-то, — засмеялся в ответ Никлаус, видимо, подумав, что она говорит о выигранном пари.

Но Мери покачала головой:

— Нет, я не о выигрыше. Совсем о другом. О другом — и это действительно сокровище! Настоящее огромное богатство, ты такого и представить не в силах!

— Но ты же мне расскажешь? — то ли вопросительно, то ли утвердительно проговорил он и зевнул.

— Может, и расскажу. Зависит…

Никлаус снял мундир и нижнюю сорочку, собираясь ложиться. В низу живота у Мери разгорелось пламя. Она повернулась и, нащупав колесико фонаря, прикрутила его почти до отказа. Так можно было быть уверенной, что снаружи их теней не будет видно.

— Эй! Рид! От чего зависит-то? — дернул ее Никлаус.

Он вытянулся рядом, словно какой-нибудь обычный сосед по койке.

Тогда Мери сползла со своей постели и, стоя на коленях прямо перед его лицом, начала расстегивать крючки на мундире. Никлауса одолевала зевота, он жмурился, как кот на солнышке. Но когда он снова открыл глаза, так и не дождавшись ответа на свой вопрос, «солдат Рид» заканчивал освобождать очень миленькие грудки из-под стягивавшей их плотной повязки.

Между двумя белоснежными полушариями посверкивали нефритовый «глаз» и подвеска с изумрудом.

— …зависит от тебя, — завершила свое условие Мери.

Никлаус так и раскрыл рот.

Однако удивление и растерянность его длились недолго. Их жадные взгляды встретились, и Мери прильнула к своему сержанту. Рука Ольгерсена проскользила до заветного местечка между ногами, еще затянутыми в форменные штаны, и нащупав там утолщение от вложенной Мери, как обычно, свернутой в трубку тряпки, на миг замерла.

— Давай, давай, исследуй получше, сержант, все проверь! Убедишься, что солдату Риду есть чем тебя удивить! И так будет всегда!

Сержант опрокинул ее на спину и склонился над ней. Он был в восторге оттого, что инстинкт его не обманул.

— Ох, невозможная ты, немыслимая! — прошептал он. — Никогда ни одна женщина не вела себя так, как ты. Никогда ни одна женщина не пошла бы служить солдатом в регулярную армию.

— Потом все объясню. Завтра. А сейчас, этой ночью, люби меня. Всю ночь люби — я изголодалась, сто лет не занималась этим!

Никлаус не заставил повторять ему это предложение дважды.

Они так и не разжали объятий до утра, когда прозвучал рожок к побудке. Мери открыла глаза первой и, опасаясь, как бы кто-нибудь не ворвался, по простоте, в их палатку, заторопилась одеваться. Никлаус придержал ее, вынудив повернуться к нему. Он улыбался.

— Чего ты? — спросила Мери.

— Я только хотел убедиться, что все это мне не приснилось!

Мери, еще совсем голая, склонилась к нему, чтобы поцеловать.

Потом быстро поднялась — куда быстрее, чем хотелось, — и стала облачаться в солдатскую форму с удвоенной скоростью. Любовник последовал ее примеру, все его мысли так перепутались, что он не смог бы ни обнародовать их, ни выяснять что бы то ни было. Тем более что пришла пора получать у командира новые приказания, то есть идти в штабную палатку. Мери впилась в него решительным взглядом и процедила сквозь зубы:

— Только попробуй сказать об этом кому-нибудь хоть словечко, Никлаус, своей рукой тебя прикончу!

В первый момент Ольгерсен решил, что подруга шутит, но увидев, насколько серьезно выражение ее лица, ответил уже не таким легкомысленным тоном, каким собирался:

— Не такой я дурак! И потом… от этого слишком много потеряли бы армия вообще и я в частности. Хм, я, пожалуй, все же больше… Пока твое поведение в бою заставляет верить, что у тебя есть яйца, а не груди, хотя после боя все оказывается совсем наоборот, твой секрет останется в неприкосновенности. И наша дружба тоже. — И вышел из палатки — побриться.