Джерина Кэрол - Граф из Техаса

— Эд, ты везучий, негодяй. У тебя оказывается есть груди…

Лицо Люсинды залилось краской от смущения, она резко выпрямилась и запахнула руками вырез своего пеньюара до самой шеи. О Боже, а она-то думала, что он крепко спит. Если бы знала, что это не так, то ни за что на свете не рискнула своей репутацией, вернувшись в эту комнату, чтобы собрать свои вещи и переодеться. И уж, конечно, не стала бы накрывать одеялом, когда увидела, что он лежит в кровати почти совсем раскрытым. Что он, должно быть, подумал?!

— Прескотт? — тихо произнесла она его имя, желая немедленно опровергнуть те ошибочные заключения, которые он, возможно, сделал.

Но веки с густыми длинными ресницами уже сомкнулись над его зелеными глазами, подернутыми краснотой, и тихий храп раздался из его чуть приоткрытого рта.

Уверенная, что он, наконец, заснул, Люсинда тихо собрала свою одежду. Через несколько минут она на цыпочках направилась к выходу, но какая-то необъяснимая сила заставила ее остановиться и еще раз взглянуть на Прескотта, спящего в ее кровати. Он выглядел таким прекрасным и казался таким близким и родным. Наверное, приятно лежать рядом с ним, чувствовать мужской запах его тела и спать в теплом объятии его сильных рук всю ночь. «Должно быть, это просто замечательно», — думала она. Как жаль, что ей никогда не придется испытать такого наслаждения!

— А почему дядя Прескотт не пошел с нами? — спросила Александра.

«Потому что этот дуралей осушил за одну ночь бутылку виски и теперь пьян в стельку», — в тот же момент, когда Люсинде в голову пришла эта мысль, она осознала, что не может доверить эту информацию девочкам. В их впечатлительном возрасте они этого просто не поймут.

— Боюсь, что ваш дядя Прескотт немного перепил сегодня.

Одной рукой придерживая на бедре малышку Элизабет, а другой крепко взяв за руку Викторию, Люсинда пропустила Александру вперед, и та первой прокладывала дорогу вверх по узкой лестнице на чердак.

И она, и дети чрезвычайно нуждались в одежде. Те немногочисленные вещи, что были у нее, сгорели в огне вместе с ее домом. И детям для их нового положения в жизни нужна была более подходящая одежда, чем те, пусть чистые, но отрепья, которые были на них.

Но так как Прескотт находился в «выпившем» состоянии, из которого только Бог знает когда он сможет выйти, и у них совершенно не было денег, чтобы купить себе новые платья, единственным решением проблемы, которое видела для себя Люсинда, было совершить экскурсию по ящикам со старой одеждой на чердаке.

— А что это значит «немного перепил», тетя Люсинда?

— Э-э, значит, что он себя неважно чувствует, — сказала она. — Но вы не беспокойтесь. Через несколько дней он будет здоров, как огурчик.

— У него будет ребенок, как у нашей мамочки?

— Ребенок. Конечно, нет! Мужчины не могут рожать детей, Александра. Это могут делать только женщины.

— А когда ты собираешься родить ребенка, тетя Люсинда?

«Ах, это неиссякаемое невинное детское любопытство», — думала Люсинда, пытаясь скрыть улыбку.

— Я не знаю.

— Разве ты не хочешь детей?

— Может быть, попозже.

Если бы только она могла найти подходящего человека, который принял бы ее такой, какая есть, прежде чем она станет слишком стара, чтобы рожать детей. Во многих отношениях Прескотт казался ей почти идеальным мужчиной для этого. Он, безусловно, был хорошим, добрым и чрезвычайно деликатным и с ней, и с детьми, и с прислугой. Эти качества всегда восхищали ее в мужчинах. Конечно, у него был мужской характер, но он проявлял его только тогда, когда того требовала ситуация, а это, слава Богу, случалось не так уж часто.

Незаметно для себя, Люсинда размечталась и представила себя и Прескотта в будущем. Она вообразила, что они поженятся, что у них появятся дети, потом внуки, и они будут счастливо жить вместе до конца своих дней.

Но через мгновение она встряхнула головой, как бы стараясь избавиться от этих бесплодных мечтаний, которые оставляли лишь горечь и боль в сердце.

— А сейчас, — сказала она, — мы должны подумать о том, чтобы найти всем нам какую-нибудь одежду. Не детей — одежду, хорошо?

— Хорошо, — сказала Александра. — Я хочу красное платье.

— Красное? Виктория, дорогая, смотри себе под ноги. Эта последняя ступенька довольно высокая. Вот так, хорошая девочка!

— Да, я люблю красный цвет, тетя Люсинда.

Они прошли по короткому узкому коридору и подошли к двери. Она на мгновение высвободила из своей руки руку Виктории, чтобы найти в кармане юбки ключ от чердака, который она положила туда раньше.

— Ну, если мы сможем найти красное платье приблизительно твоего размера, Александра, оно, без сомнения, достанется тебе. Так, Виктория, ты пришла сюда не для того, чтобы бродить по чердаку в одиночку и совать свой любопытный нос куда не следует, ты меня поняла? Ты должна находиться все время рядом со мной.

Малышка посмотрела на нее снизу вверх своими большими голубыми глазами с выражением невинного удивления.

— Почему?

— Потому что здесь на чердаке много коробок и ящиков, и мне бы не хотелось, чтобы ты, лазая по ним, упала и ушиблась.

— Я присмотрю, чтобы она не лазала там, где не надо, — со взрослой рассудительностью сказала Александра.

— Ты — хорошая девочка. Я знала, что могу рассчитывать на тебя, Александра.

Люсинда открыла двери, и они вступили в просторный и пыльный мир чердаков Рейвенс Лэйера, где собравшиеся за несколько веков реликвии, вышедшие из пользования вещи и предметы, когда-то такие дорогие для семьи Трефаро, лежали, сваленные в кучи и позабытые всеми. Первая, самая большая комната была до потолка уставлена мебелью. Вторая, смежная с ней комната поменьше стала последним пристанищем для пейзажей, натюрмортов и портретов членов семьи, которые были сочтены недостаточно ценными, чтобы висеть в пустынной галерее на втором этаже. Здесь же находились различные безделушки и ящики с книгами и журналами.

Люсинда уже однажды приходила на чердак замка в поисках одежды в то утро, когда сгорел дотла ее дом, и, поднявшись сюда опять, не могла не заметить перемен, произошедших в комнатах.

Теперь там царил страшный беспорядок, многие ящики и сундуки были раскрыты, а их содержимое валялось разбросанным на голом деревянном полу.

«Странно», — подумала она, просматривая страницы какого-то журнала. Она не могла припомнить, чтобы этот беспорядок был здесь раньше. Возможно, так тут все и было, но она просто не заметила этого. Может быть, она была так потрясена пожаром, уничтожившим ее дом, что не обратила внимания на этот, так бросившийся в глаза сейчас, разгром в чердачных комнатах. Любой человек на ее месте, потерявший только что свой дом и все самое дорогое, что у него было в жизни, тоже находился бы первое время в состоянии шока.