Бетти Лаймен-Рисивер - Изгнание

— Передайте ей мою благодарность, — ответил он, надолго задержав взгляд на Китти, которая заливалась краской. — Мне кажется, вам нравится это место.

— Да, очень! Я просто полюбила его… — прошептала она.

За ужином лицо Романа не покидало все то же загадочное, необъяснимое выражение. Она замечала, что он то и дело задерживал на ней взгляд своих пронзительно-голубых глаз, и в них читалось откровенное удивление.

Китти лежала, растянувшись во весь рост на большом обломке известняка, уперевшись щекой в самый его край. Пальцами правой руки она словно граблями водила по прозрачной и холодной воде. Жаркие солнечные лучи грели ей спину. Стояла все еще не по сезону теплая погода, хотя до Рождества оставалось только два дня. Она стянула с себя шерстяную шаль.

Покончив со стиркой и устав от нудного перемалывания маисовых зерен, Китти выскользнула из дома — решила провести часок на своем любимом месте в устье ручья. Вспоминая о танцах, устроенных два дня назад в одном из блокгаузов, она чувствовала, как розовеют ее щеки от испытанной там радости.

Изекиэл Тернер прекрасно играл на скрипке, а слуга-негр страстно отбивал ритм на самодельном барабане. Под их музыку поселенцы лихо кружились то в одном танце, то в другом. Китти танцевала до самозабвения, как и все женщины форта — даже те, кто совсем не любил танцы.

Мужчины выстроились у стены в своих лучших нарядах и широко улыбались, выискивая партнершу. Их волосы свежевымыто блестели, а бородки были аккуратно подстрижены.

Фландерс Кэллоувэй, черноволосый красавец, приглашал Китти раз шесть, если не больше, столько же он станцевал и с Джеминой Бун. Брат судьи, молодой Сэмюэл Гендерсон, как выяснилось, оказался отличным танцором и не отходил от Бетси Кэллоувэй, а Израил Бун и вовсе удивил всех: забыв о своей робости, юноша отплясывал не хуже остальных.

Китти было приятно, что даже ее родители пару раз выходили в круг. Только один Роман весь вечер просидел в углу, как всегда равнодушно наблюдая за всеобщим весельем и вежливой улыбкой пресекая все попытки девушек Кэллоувэев увлечь его в хоровод.

Китти вынуждена была признаться себе, что разочарована его безразличием и тем, что он не сделал с ней ни одного круга, хотя время от времени и замечала, как молодой человек задерживает на ней взгляд зорких глаз… особенно когда папа рассказал гостям, что она всегда пела на светских вечерах в Ватауге, после чего все стали упрашивать ее спеть. Оказалось, что Джозеф втайне от нее запихнул в багаж ее цимбалы, и теперь к ее большому удивлению принес их сюда, в блокгауз. Этот продолговатый струнный инструмент смастерил для нее отец, унаследовавший мастерство от дедушки, а тот, в свою очередь, научился всему у одного старика француза, родившегося в далеких Вогезских горах.

Китти, преодолевая смущение, запела, и ее чистому сопрано удалось справиться с трудными верхами в балладе «Барбра Эллен». Роман не спускал с девушки глаз. Он был совсем не похож на мужчин, которых она видела прежде, — такой тихий, сдержанный, никогда не теряющий самообладания…

Она вспоминала об этом вечере под монотонное журчание воды у самой ее головы. Нежно, тоскующе пискнула какая-то птичка, и вдруг другая ответила ей. Пора возвращаться домой, подумала она, Амелия могла уже хватиться ее. Но лучи солнца, казалось, проникали в самую душу, и она все медлила…

Китти села, скрестив ноги, и вдруг увидела в воде медленно ползущую черепаху, которая неуклюже переставляла коротенькие, похожие на обрубки лапки. Продолжая следить за неказистым созданием, она непроизвольно подалась вперед, но в это мгновение кто-то схватил ее сзади: сильная рука обвила ее талию.

Перепугавшись, она попыталась ослабить железную хватку. Ее худшие страхи подтвердились, когда она, изловчившись, обернулась и увидела натертую салом голую грудь индейца. На его блестящей, обтянутой темной кожей бритой голове болталась прядь волос, которую индейцы обычно оставляли как вызов врагам.

— Папа! — взвизгнула она, и ее отчаянный вопль пронзил застывший от зноя воздух, но в эту минуту еще двое воинов-индейцев набросились на нее. Ей сдавили ладонью рот, она почти задыхалась от бьющего в ноздри отвратительного терпкого запаха медвежьего сала, ужас сковал ее всю изнутри.

Ее поволокли куда-то. Китти сопротивлялась что было сил, но тщетно: ее стреножили, быстро связали руки за спиной, а в рот запихнули вонючую тряпку. Потом ее бросили тюком на дно каноэ, которое индейцы прятали в высокой траве на берегу реки. Она слышала всплески воды от шеста и время от времени недовольное ворчание, когда допотопное судно сносило течением. При попытке поднять голову она почувствовала на шее мокасин индейца и решила лежать тихо, без движения.

Они добрались до другого берега всего за несколько минут. Китти ощущала, как вытаскивают каноэ на берег, слышала странный гортанный индейский говор. Через минуту ее выволокли из лодки и бросили на землю. Она, заледенев от ужаса, вспомнила истории об индейцах, которые ей не раз приходилось слышать: о страшных пытках, о пленниках, которых заставляли принять вызов и сразиться с дюжиной дикарей, вооруженных дубинками и ножами, о несчастных ведьмах, с которых живьем сдирали кожу или поджаривали их на костре. Причем, индейцы проделывали все это нарочито медленно с целью продлить агонию несчастных жертв…

В конце концов она оказалась на спине и смогла взглянуть на лица своих похитителей. Все трое были обнажены по пояс — лишь в кожаных набедренных повязках и кожаных чулках — и их бронзовые торсы блестели на солнце. На шее одного из них, внешний вид которого был самым устрашающим, болталось ожерелье из перьев куропатки. Двое других выглядели моложе, но такими же страшными. Один из них держал ружье.

Развязав ей ноги, дикари подняли ее и вытащили изо рта кляп, тем самым, вероятно, давая ей понять, что здесь она может кричать сколько влезет.

— Прошу вас, пожалуйста… — эти слова вырвались у нее против воли.

Заметив, с каким презрением они разглядывают ее своими суровыми черными глазами, Китти крепко сцепила зубы и поклялась себе: им никогда — что бы они с ней ни делали! — не услышать от нее мольбы о пощаде.

Двое из них спрятали в траве каноэ. Тот, что был постарше, прогавкал несколько слов, отвернувшись на мгновение в сторону, и она инстинктивно рванулась прочь, но тут же резко остановилась, почувствовав, как глубоко впились в локти кожаные ремни. На лице полонившего ее индейца мелькнула легкая тень насмешки, и она поняла, что привязана к нему: от кожаной полосы на ее груди отходил длинный тонкий линь, который индеец намотал на свое жилистое запястье.