Бетти Лаймен-Рисивер - Изгнание

Когда каноэ было надежно спрятано, старший кивнул, и дикари двинулись через высокие заросли. Китти приходилось поспевать за ними, чтобы индеец, дернув за линь, не повалил ее на землю. Двое других замкнули процессию. Индеец шел обычной своей упругой и размашистой походкой, но если она была для него привычна, то ей давалась с трудом, и все же Китти упрямо старалась не отставать, отлично понимая, что если упадет или станет им досаждать, хуже от этого будет только ей.

«Не теряй рассудка!» — убеждала она себя. Из любого, даже из такого положения можно найти выход, и она должна это сделать! Теперь ее наверняка уже разыскивает мать и, не обнаружив нигде, побежит к отцу на участок, а уж папа, конечно, придет ей на помощь!

«Нет… — вдруг с ужасом осознала она. — Ведь он даже не знает, где меня искать!» Никто не знал о ее любимом уголке… Она не говорила о нем никому, даже Присс.

Индеец впереди без видимых усилий шел довольно быстро, а она чувствовала, как с каждым шагом ей становится все труднее дышать, как легкие обжигает воздух. Она попробовала дышать медленнее, глубже, ритмичнее. Нужно прибавить шагу, иначе ей за ним не угнаться, и тогда… последствия могли оказаться столь ужасными, что ей и думать об этом не хотелось.

Местность здесь была неприветливой, почва под ногами — неровной и твердой. Повсюду росли высокие деревья с жестким подлеском. В каком же направлении они идут?

Китти бросила вверх быстрый взгляд, пытаясь определить положение солнца, но тут же заморгала из-за попавших в глаза ручейков пота. Солнце находилось чуть дальше от ее левого плеча… Они шли на северо-восток.

Когда Китти поняла это, ее охватило глубокое отчаяние. Тропа войны. Они шли по древним следам краснокожих, которые когда-то пересекли Кентукки и отправились через Огайо вверх. Она слышала, как Роман с отцом разговаривали об этом… Если им удастся переправить ее через реку Огайо в свои земли, то она исчезнет навсегда. Даже если ей и посчастливится выжить, она уже никогда не увидит свою семью.

Как раз тогда, когда уже каждый шаг давался ей с трудом, потянулись заросли куманики, которые своими колючками рвали ей одежду, больно вонзались в тело, прутьями хлестали по нежной коже и трепали ее распущенные волосы. Впереди замаячили крутые холмы, по склонам которых нужно было взбираться, а потом с вершины скользить на ногах по скользкой гряде… Они переходили мелкие, с каменистым дном ручьи, с трудом продирались, утопая, через кучи опавших листьев. Несколько раз девушка все-таки падала, и тогда ее мучитель тащил Китти за собой волоком до тех пор, пока, выбившись из сил, не останавливался; после чего возвращался к ней, поднимал на ноги и заставлял снова идти вперед.

Солнце неумолимо клонилось к закату, минуты превращались в часы, но Китти не имела никакого представления ни о времени, ни о пройденном расстоянии, только все шла и шла, механически переставляя ноги, словно это была какая-то бесконечная агония ходьбы… Наконец ее остановили, и надсмотрщики прогавкали сиплые команды. Она упала на колени, не имея сил оглядеться.

Через какое-то время один из воинов приложил к ее губам полую тыкву, служившую им бутылью, и Китти начала жадно глотать воду, вдруг осознав, что у нее настолько пересохло в горле, что каждый глоток вызывает адскую резь.

Солнце почти село, и Китти дрожала от быстро охлаждающегося воздуха. Она видела, как напоивший ее молодой воин возвращается к своим товарищам, которые сидели неподалеку от нее и что-то жевали, доставая еду из своих кожаных мешочков, привязанных к поясу. Девушка заметила, что это был поджаренный маис. Индейцы, отправив горсть зерен в рот, принимались громко чавкать, обмениваясь при этом короткими фразами, словно находились на пикнике. Один из них даже улыбался.

Когда силы вернулись к ней, Китти осмотрелась. Они сидели на лужайке, окаймленной тесно росшими деревьями. Ее привязали к крепкому молодому деревцу, так что пленница могла передвигаться лишь в радиусе полутора метров. Один из индейцев встал и подошел к платану в нескольких шагах от нее. Китти видела, как он опустил руку в дупло и вытащил из него какой-то сверток.

Быстро развернув промасленную кожаную обертку, индеец вынул просторные, вроде рубашек, одежды из оленьей шкуры; одну из них он натянул на себя, две оставшиеся бросил своим сотрапезникам, которые, довольно кивая и не прекращая жевать, тут же последовали его примеру.

Китти почувствовала, как начало сводить судорогой ноги, и села на землю, кривясь от боли, причиняемой каждым движением. После краткого осмотра девушка пришла к выводу, что пока еще серьезно не пострадала — только царапины и синяки.

Она окоченела от холода и теперь отчаянно сожалела о той шали, которую небрежно сбросила несколько часов назад… Китти подгребла под себя сосновые иголки и палую листву — они хоть чуть-чуть уберегали ее от холодной сырости земли — и прислонилась спиной к стволу деревца, пытаясь восстановить кровообращение в онемевших руках. Переполненный мочевой пузырь постоянно напоминал о себе резкими болями, и Китти сильнее сжала бедра. Полушерстяное платье разорвалось в нескольких местах, верхняя пуговица лифа отскочила, открыв взгляду мягкий верхний изгиб ее упругих грудей; юбка в одном месте была располосована от талии до подола, чулки же вообще превратились в лохмотья. Она попыталась обрывком платья прикрыть ноги, но с лифом ничего не могла поделать…

У ее удивлению, все тот же молодой индеец снова подошел к ней, поставил на ноги и развязал ей руки. Потом обмотал ремнем ее талию, прочно прикрепив к нему сзади тонкий кожаный линь, снова усадил на землю и, сложив ладони горстью, что-то несколько раз пробормотал.

Китти поняла, что он призывает ее так же сложить ладони. Когда она выполнила его приказ, индеец отвязал мешочек от своего пояса, высыпал ей в руки большую горсть жареного маиса и вернулся к своим товарищам.

Китти меньше всего хотелось есть, но она понимала, что нужно восстановить силы, и потому отправляла в рот по одному твердые зернышки, стараясь тщательно их пережевывать.

Солнце уже село, унеся с собой дневное тепло, а Китти все продолжала жевать, не спуская глаз с трех индейцев, сидевших чуть поодаль. Рано или поздно они улягутся спать, подумала она, и если у нее будут свободны руки, ей, может быть, удастся отвязать кожаный линь и ускользнуть. Может, они решат, что нет нужды бдительно следить за ней сейчас, когда она так далеко от дома…

Мочевой пузырь просто разрывался, и она понимала, что уже очень скоро не выдержит, как бы плотно ни сжимала бедра. Китти, раскачиваясь взад и вперед, поглядывала на индейцев. Нет! Она ни за что не обмочится перед этими дикарями! Она помнила, что линь позволял ей сделать несколько шагов в сторону.