Дора Моссанен - Куртизанка

Она поселилась в долине Африканской циветты, оставшись одна в тех самых апартаментах, где Кир впервые занимался с ней любовью, и, не закрывая глаз, повалилась на кровать розового дерева. Она отвернулась, чтобы не видеть своего отражения в зеркалах в бамбуковых рамах, стоящих по обе стороны кровати. Корзины с огурцами, нарисованные на стенах, напомнили ей о неудачных попытках Кира выращивать овощи в их саду на вершине горы. «Приглашение к путешествию» Бодлера, выбранное ее бабушкой в попытке приобщить ее к стилю жизни д'Оноре, привело к трагедии. А может быть, ее мать все-таки была права? Может быть, любовь — это величайшая трагедия любой женщины, а замужество — союз, узаконивший печаль и скорбь?

Ее брачная ночь навсегда запечатлелась у нее в памяти. Они вдвоем в белых одеждах. Биард, исполнявший обязанности свидетеля и со стороны жениха, и со стороны невесты. Небо раскинуло над ними свой свадебный полог, свежий морозный горный воздух пьянил сильнее вина, которое Биард контрабандой доставил в горы. Хотя Биард был мусульманином, он как раввин поженил их, читая стихи. Позже, завернувшись в овечью шкуру и чувствуя, как по коже бегут мурашки от холода, она обрела убежище в объятиях своего супруга, и единственным существом, наблюдавшим за ними, оказался горный лев.

Она откинула крышку дорожного сундука и вынула самые необходимые вещи — ночную сорочку, нижнее белье, расчески и бриджи для верховой езды, которые она надевала в Персии, когда Кир устроил ей ознакомительную экскурсию по горам верхом на лошади. Она положила его молитвенную сумочку на полку над камином. Несмотря на предостережения Биарда, что чересчур большой багаж станет задерживать ее в пути и привлечет грабителей, в комнате грудились коробки с вещами Кира.

Она взвесила на ладони мешочек с красными бриллиантами, попробовала его на вес и спрятала под матрас. Какой он легкий. Деньги, запачканные кровью, плата наемному убийце. Она к ним не прикоснется. А в мочке ее левого уха покачивался бриллиант Кира, который обрел новое пристанище.

Она выглянула из окна, чтобы посмотреть на парк вокруг замка. Из этого самого окна Кир увидел и открыл для себя поросший клевером холм, купавшийся в красно-коричневом свечении восхитительных грехов. Тогда она стояла рядом с ним, но сейчас холм укрывали тени пепельно-серых облаков, и галереи жуткими силуэтами проступали на фоне долины Африканской циветты. Вокруг только безупречные ограждения и фальшь. Поможет ли ей магия дедушки, Техилим , вернуть хотя бы подобие нормальной жизни?

Симона порылась в одной из двух коробок со своими вещами и достала два наряда, которые надевала, когда ходила в чайхану Биарда: шерстяные юбки, коричневый свитер, куртку с длинными рукавами и темные непрозрачные чулки. Она швырнула их в камин, а потом смотрела, как они, охваченные огнем, зашипели, вспыхнули и растаяли серым дымом.

Она принялась перебирать цветастые домашние платья — оранжевые, золотистые, фиолетовые, — подносила их к свету, прикладывала к телу, ощущая обнаженной кожей прикосновение шелков и кружевной отделки, а потом выпускала их из рук, и они оседали к ее ногам. Приподнимая подол очередного платья, она вдыхала запах любви и желания, которым пропиталась ее одежда. Отрезав ножницами верхнюю часть домашнего платья, она прижала отрезанный кусок к талии и разорвала остальное платье. Вынимая из сундуков и коробок прозрачные невесомые одежды, она рвала их на части руками и зубами, резала ножницами на ленты и полосы — уничтожала каждую вещь тщательно и методично. Ритуал поминовения умершей любви.

Симона повернулась спиной к образовавшейся на полу куче газа и легких прозрачных шелков. Развязав и высвободив из волос черную бархатную ленту, она сняла с пальца обручальное кольцо, подаренное Киром, продела в него ленту и завязала узлом на шее. Потом коснулась его серьги («У тебя восхитительно вкусные мочки ушей» , — пробормотал как-то он). Ради него она не стала трогать серьгу.

Она похоронит Симону Кира, его чувственную, сексуальную женщину. Она навсегда закроет и перевернет эту страницу своей жизни. Никто из мужчин никогда не узнает о ее уязвимости. Никому и никогда она не подарит той безграничной близости, которую делила с Киром.

Глядя на себя в зеркало, на восхитительную, испещренную веснушками бледную кожу своих плеч, на груди, которые стали полнее после прерванной беременности, она вдруг увидела себя возлежащей на подушках и простынях, закутанную в шелка, влажную, горячую и ждущую, обожаемую так, как не обожали ни одну женщину в истории человечества. Они были великолепными и незабываемыми, эти часы, проведенные с ним за закрытыми дверями, когда она давала волю и выход своей сексуальности, когда ее снедало желание, когда она ощущала себя желанной и обожаемой. Погладив коробки с его вещами, она открыла одну. Вынула оттуда белую рубашку, которую он не боялся носить в мире, предпочитающем холодный и мрачный черный цвет. Разложила ее на кровати, потом легла сверху и завернулась в нее. Она не корила себя за то, что хочет его так скоро после его смерти, за то, что ласкает себя пальцами, которые так хорошо знали самые потаенные уголки ее тела. Она подвела себя к так нужному ей сейчас взрыву и провалилась в тяжелый сон.

После пяти бессонных ночей и дней, когда ей совершенно не хотелось есть и она довольствовалась тем, что выпивала стакан-другой вина, а еще ошеломленная навязчивым желанием доставить себе удовольствие, словно для того, чтобы изгнать из своего тела последнее напоминание о Кире, Симона наконец заснула.

Сжимая в руке книжицу с листами веленевой бумаги в парчовом переплете, Альфонс навис над ней подобно призракам-духам ее бабушки. Найти подходящие случаю слова соболезнования и утешения он не мог, поэтому ограничился тем, что поставил кубок севрского фарфора с шоколадными конфетами и вазу с фруктами на ночной столик у кровати. Он раскрыл книгу на нужной странице, отмеченной закладкой, и положил ее на подоконник.

— Ваша бабушка хочет, чтобы вы прочли это. Вы очень бледны, Симона, вам положительно необходимо что-нибудь съесть.

— Merci , может быть, чуть позже.

— Вам ничего больше не нужно? Скажите мне, ну, попросите же чего-нибудь, чтобы вам стало лучше. Я чувствую себя таким беспомощным.

— Я чувствую то же самое — беспомощность и безнадежность.

Альфонс наклонил голову и вышел из комнаты.

Симона углубилась в чтение. У мадам Габриэль был изящный почерк с вензелями, и слова на странице походили на танцующих балерин.

Дорогая моя Симона, приступая к написанию мемуаров, я решила, что передам их тебе сразу же после того, как ты дашь согласие надеть мантию д'Оноре. Но нелегкие времена требуют решительных действий. Я намерена поведать тебе о войне, в которой мне удалось выжить, в надежде, что это придаст тебе сил и ты сумеешь одержать победу в собственной битве. Может быть, если я сниму покров тайны с части своего прошлого, это ускорит твое выздоровление. Может быть, эта история поможет тебе понять, почему моя судьба сложилась именно так, а не иначе. Может быть, ты начнешь ценить тот образ жизни, который был тебе уготован с рождения. Во всяком случае, ты поймешь, что не одинока.