Дора Моссанен - Куртизанка

Ma cherie , война — жестокая штука. Особенно по отношению к такой молодой девушке, какой я была тогда — обожаемая отцом-волшебником, выросшая в чудесном доме, в котором цвели вскормленные мечтами розы и где в подвале стояли согретые любовью бочки с вином, удерживавшие в своих цепких объятиях весь квартал Маре.

Франко-прусская война обрушилась на меня внезапно. Вместо успокаивающего бульканья бродящего вина меня донимало урчание моего голодного желудка. Вместо аромата цветов апельсинового дерева, которым пахло от отца, в окна врывалась вонь сгоревшего пороха. Вместо умиротворяющего тепла топленого масла и жженого сахара, свежеиспеченных эклеров и пирожных «Наполеон» в доме поселился холод, от которого в наших жилах стыла кровь.

И лучистые добрые глаза отца после того, как моя мать однажды разразилась потоком жалоб на то, что свернулся ее любимый крем-брюле, а в бочках скисло вино, превратились в мрачный и пугающий бездонный колодец.

Ощущая во рту горький привкус войны и вслушиваясь в бурчание голодного желудка, я ходила от одного бакалейщика к другому в поисках гнилых фруктов, гусиных потрохов или, если очень повезет, тощей куриной ножки для картофельного супа. Город укутывал серый дым, и в продуктовых лавках было пусто. Но страшнее всего давило ощущение безнадежности, словно одеялом накрывшее квартал Маре.

Мимо меня пробежали двое детей. Я пошла следом, поскольку мне показалось, что они догоняют мяч, и мысль о том, что в такое время кто-то еще может беззаботно играть, вселила в меня робкую надежду. Они неслись во всю прыть, и их тоненькие ножки делали их похожими на марионеток в кукольных представлениях, которые отец устраивал на праздник Пурим. Один из мальчиков остановился, поджидая, пока приятель догонит его. А потом их исхудавшие фигурки нырнули в зловонную трубу городской канализации.

Они ловили крыс для пропитания.

Отчаяние, которое я скрывала от своей семьи, ручьями слез хлынуло из глаз. Я вытирала их рукавом, подолом юбки, тыльной стороной руки, давая волю громким всхлипам, которые я носила в себе слишком долго. Меня мучило чувство вины оттого, что у меня было достаточно денег, чтобы купить гнилой капусты для супа, в то время как дети ловили крыс в вонючих канализационных трубах. Итак, я стояла в нерешительности, не зная, что делать и куда идти дальше.

Юная девушка с темными кругами под ввалившимися глазами подошла к пешеходу немного впереди меня. Ее высокая фигурка навсегда запечатлелась у меня в памяти, chere Симона, ты поймешь почему, когда дочитаешь мой дневник до конца. Он выглядел очень необычно, глаз на нем отдыхал, если можно так сказать, после черно-белых картин нашего района, он казался пришельцем из другого мира. В пиджаке с широкими лацканами и шелковом галстуке он выглядел аристократом, заблудившимся в нашем квартале Маре, с таким достоинством он держался. А потом резкий голос девушки, едва достигшей совершеннолетия, вернул меня к действительности.

« Un centime, s'il vous plait, pour de pain pour ma famille. Alors j'irai avec vous ». — Она предлагала ему свое тело в обмен на кусок хлеба для своей семьи.

Без малейшего колебания он сунул руку в карман и вытащил пригоршню монет, мне не доводилось видеть столько денег сразу с того дня, как началась франко-прусская война. Он сунул монеты ей в руку, жестом показал ей, чтобы она шла домой, и ласково похлопал ее по спине.

Я схватилась обеими руками за живот, согнулась пополам: меня стошнило от тоски, голода и отчаяния на тротуар. Почувствовав его крупные красивые руки на своих плечах, я испугалась. Его внимательные глаза пристально смотрели на меня.

«Вы больны? — спросил он у меня со странным акцентом. — Или, может быть, вы голодны?»

Я быстро выпрямилась, вытерла рот рукой и попыталась напустить на себя хотя бы подобие гордого и неприступного выражения.

«Да», — сказала я и сама удивилась своему признанию. А еще меня очень беспокоил исходящий от меня кислый неприятный запах.

«Мохаммед, уроженец Исфахана, — представился он, жестом патриция предлагая мне руку. — Могу я иметь честь пригласить мадемуазель на ужин?»

Несмотря на мое молчание и выражение благоговейного страха на лице, а может быть, как раз благодаря им, как он позже признавался, незнакомец взял меня под руку, и мы двинулись прочь от канализационных труб. Мы перешли на другую сторону улицы Роз, миновали мясную кошерную лавку Мойши, кондитерскую «Субботние бублики», бакалею «Деликатесы братьев Гольдштейн», а он развлекал меня рассказом о своем путешествии во Францию. Он доехал на поезде от Тегерана до Тебриза, потом через Бадкубех до Тифлиса, а уже оттуда пароходом прибыл в Москву. До Парижа он добрался в почтовой карете.

«Я покинул свой родной город Исфахан более пяти месяцев назад, — сообщил он мне, — в знак протеста против пробританской политики, проводимой кабинетом Каджара. Я не мог смотреть, как шах продает мою страну и мою веру безжалостной империи. — С этими словами он взглянул на меня и улыбнулся, отчего его высокий лоб, казалось, стал еще выше. — Мне пришлось сразиться с наводнениями, землетрясениями и разбойниками с большой дороги, чтобы иметь возможность встретиться с вами.

И я улыбнулась ему в ответ. Я сочла очаровательным его умение лгать с самым невинным видом и чрезвычайной легкостью. Он гордился своим родным городом ничуть не меньше меня, пусть я до сих пор даже не подозревала о существовании такого места, которое Исфахан считал «центром второй половины Вселенной». Благородные манеры, занимательный рассказ о своем путешествии, эта случайная встреча со мной и полные карманы денег превратили его в героя и спасителя.

Из нашего квартала Маре он привел меня в самое сердце Парижа, предложил зайти в роскошный бутик, где купил мне шелковые чулки и платье из крепдешина — такому позавидовала бы сама императрица. После чего он повел меня в ресторан и заказал изысканный ужин — артишоки, телячью вырезку с орехами и персики с ромом. Потом было много таких же ужинов и подарков. В объяснение наших отношений я могу лишь сказать, что Мохаммед влюбился в меня, а что до меня, то я в нем нуждалась, скажем так. С годами наши взаимоотношения с Мохаммедом претерпели изменения, и если вначале мы были только любовниками, то впоследствии стали добрыми друзьями. Мы служили опорой и поддержкой друг для друга. И между нами существовала неразрывная связь.

Благодаря Мохаммеду я с головой окунулась в жизнь парижского общества. Главной моей заботой в первые месяцы было спасение своей семьи от голодной смерти. И мне это удалось, поскольку Мохаммед выказал желание тратить свое состояние на меня и мою семью.