Софья Ролдугина - Трое для одного [СИ]

– Неважно, – произнёс он, сглотнув. – Слушай, ты правда думаешь, что это ловушка специально для тебя?

– Естественно, – ответил Уилки и шагнул к лифту. Красивое лицо заострилось – так, как бывает от болезни или от ярости. – Только меня слегка недооценили. Не задерживайся, правильный мальчик. У нас не так много времени.

Вскоре выяснилось, что архитектор здания оказался гораздо более коварным и жестоким, чем можно было предположить. Офис состоял из четырёх абсолютно изолированных секторов. В каждый из них вёл отдельный лифт – и так на всех трёх этажах. Поначалу Уилки вёл себя, как обычно, однако затем начал опираться на локоть спутника сильнее и в третьей шахте едва ли не обвис на нём, с трудом передвигая ноги.

– Ты в порядке? – тихо спросил Морган, хотя ответ был очевиден.

– Да, – проскрипел часовщик. Голос у него исказился больше обычного, сейчас уже до жути напоминая об Уинтере. – Просто иди. Осталось немного. Я чувствую.

Но всё пошло не так.

Между первым и вторым этажом свет вдруг мигнул, а затем вовсе погас. Мгновение абсолютной темноты – и включились аварийные красные лампы. Лифт замер.

В то, что это случайность, верилось слабо.

– Что будем делать? – полюбопытствовал Морган, пару раз без толку пройдясь по кнопкам.

Уилки ругнулся сквозь зубы и ткнул пальцем в ближайшую стенку. С усилием прокрутил в ней дырку, как мог бы обычный человек проткнуть брусок нежирного сыра, и что-то бросил туда.

– Ждать, – выдохнул он и, шатаясь, привалился к чужому плечу. – Стой так. Скоро поедем. Недооценивают…

Дыхание у него участилось, и щёки слегка запали. С трёх сторон вокруг были зеркала, с четвёртой – отполированные металлические створки. Глянцевая поверхность под ногами походила на застывшую воду, и такой же омут расплескался над головой. Это всё напоминало зеркальную коробку с крышкой, опрокинутую на бок. Искажённые отражения изгибались, даже если сам человек оставался неподвижным, как если бы стены дышали, сжимаясь и раздаваясь в стороны.

Морган смотрел на своё лицо, нелепо вытянутое; на дрожащие плечи Уилки, сгорбленного, а потому словно бы ставшего ниже ростом. И гипертрофированные образы в зеркалах постепенно формировали догадку – странную, будоражащую и невозможную.

– Слушай… Тебе ведь страшно?

Часовщик стиснул пальцы, сдавливая чужой локоть до синяков, и вдруг откровенно сознался:

– Очень.

Это было как удар под дых на дне бассейна. Морган воочию узрел стайку пузырьков воздуха, всплывающих к далёкой тёмной поверхности, и лёгкие начало саднить.

– Но как?

Уилки сипло рассмеялся, сминая пальцами куртку у него на груди, и мотнул головой; с утра аккуратная коса уже порядком растрепалась.

– Я же говорил, глупый мальчишка… Панические атаки бывают у всех. Такое… естественное явление. Мне не нравятся закрытые пространства. Никогда не нравились. Даже раньше, когда… Слишком много железа…

Он говорил всё тише и неразборчивей. Тело его весило куда меньше, чем казалось со стороны, словно и не долговязый мужчина цеплялся за чужую одежду, а десятилетний мальчик. Невыносимой была иная тяжесть – инфернального ужаса существа, погребённого заживо. В фанерном гробу на глубине двадцати метров, когда воздух вот-вот закончится; между бетонными перекрытиями в разрушенном здании, где одно неверное движение грозит обрушить на хрупкие кости всю многотонную тяжесть; в реке, под неподъёмным бревном, когда вода неумолимо прибывает, смыкается над искажённым лицом…

В металлической коробке, где каждая поверхность жжёт, как раскалённая, и аварийный красный свет уж слишком напоминает сполохи огня.

Морган чувствовал себя так, как если бы надёжная, неподвижная земля вдруг начала раскачиваться под ногами в ритме самбы.

– Но ты ведь управлял железом, – сказал он, старательно вытравливая из голоса всякий намёк на эмоции, но обида бесстыже сквозила за словами, как хлопья ржавчины – под слишком тонким слоем свежей краски на кладбищенской ограде. – Тогда, у заброшенной школы. Ты заставил решётку сомкнуться и не пустил крысу в канализацию.

Уилки придушенно рассмеялся:

– Не решётку. Я натянул между прутьями кое-что… лунный луч. Он похож на серебро. Блестит… – И добавил вдруг обречённо: – Больше не могу.

И – бессильно соскользнул вниз.

В голове у Моргана пронеслась дикая мешанина образов – раскалённые туфли из сказки про Белоснежку, запечатанные гробы, ряды белых коек в военном госпитале из какого-то фильма. В последний момент он успел извернуться, подхватить и съехать по зеркальной стенке лифта, но так, чтобы часовщик оказался не на полу, а у него на коленях. Как мог, обхватил руками, прижал к себе и замер.

Сердце в чужой груди не билось; дыхание тоже было едва ощутимым. Но часы в кармане упрямо процарапывали стрелками путь по циферблату.

– Ты как?

Уилки шевельнулся, сворачиваясь в комок так, чтобы касаться пола только мысками ботинок:

– Плохо, – откликнулся он сипло. – Но это временно. Они… недооценили. Уже проиграли. Надо только подождать. И я теперь точно знаю, куда идти.

Морган сместил руку и осторожно, самыми кончиками пальцев, погладил его по виску. Несмотря на неопрятный вид, седоватые волосы на ощупь оказались нежными, как кроличий пух, и гладкими, как шёлк.

– Долго ещё?

– Минут двадцать, если тебя интересуют человеческие аналоги, – пробурчал часовщик и слегка повернул голову, по-кошачьи подставляясь под ласку.

Красный свет сжирал другие цвета, превращая всё тёмное в оттенки чёрного, а светлое – в розовое. Но когда ресницы Уилки дрогнули, то под ними сверкнуло яркое золото. Искорёженные двойники в зеркалах вытянулись, теряя антропоморфные очертания, и растворились.

Без жутковатых отражений глянцевая коробка-ловушка превратилась в перекрёсток шести сумрачных дорог в никуда. А часовщик стал ещё легче, кажется, и сияние вдоль линии сомкнутых век начало угасать.

– Ты что-то сделал с ними? С отражениями?

– С тенями. Спугнул, – пробормотал Уилки. – Задрали пялиться.

Последние два слова были, скорее, из лексикона Кэндл, и Моргана внезапно накрыло волной иррациональной нежности. Снова вспомнились рассуждения Дилана о старших и младших братьях, и недавний сон – летний полдень, зелёные холмы с ало-бело-жёлто-малиново-голубой патиной диких цветов, и выматывающая жара, и чужое сияние, и тьма на собственных плечах, и белки, шныряющие из рукава в рукав…

– Ты просто устал, – сорвалось с языка. – Вымотался в край, Златоглазка.

Уилки вдруг словно молнией шарахнуло. По всему телу прошла судорога, он дёрнулся и запрокинул голову под невероятным углом, точно шею под укус подставляя, и широко распахнул глаза, полные закатного солнца: