Лиза Смит - Ярость

Ее дневник! Она нетерпеливо взяла его и открыла, пропуская большую часть. Последняя запись была сделана 17 октября; он не помог ей понять, какое сегодня число. Но когда она смотрела на записи, в ее голове формировались образы, выплывая наружу, словно кто-то тянул за нитку жемчужного ожерелья. Пораженная этим, она медленно садилась на матрац. Она вернулась к началу и начала читать о жизни Елены Гилберт.

Когда дневник был прочитан, она почувствовала слабость, страх и ужас. Яркие точки кружили и мерцали перед ее глазами. В этих страницах было так много боли. Так много интриг, тайн и того, чего она понимала. Это история девочки, которая чувствовала себя потерянной в своем родном городе, в своей семье. Кто-то искал…что-то, что она никак не могла полностью осознать. Но это не было тем, что рождало пульсирующую панику в ее груди, которая поглощала всю энергию из ее тела. Не из-за этого Елена чувствовала, как будто падала, даже когда все еще сидела и в любой момент могла встать. Она вспомнила, из-за чего она чувствует панику.

Теперь она все вспомнила.

Мост, быстрая река. Ужас сковал ее, когда последний воздух вышел из ее легких, и нечем было дышать. И это было больно. И наконец, боль прекратилась и, вместе с болью все замерло. Все… остановилось.

«О, Стефан, я была так напугана» — думала она.

И тот же самый страх сковал ее сейчас. Там, в лесу, как она могла вести себя так со Стефаном? Как она могла забыть его, забыть все, что он значил для нее? Что заставило ее так поступить?

Но она знала. Внутри себя она знала. Утопленники никогда не вставали и не уходили с места происшествия, как это сделала она. Никто не вставал и не уходил живым.

Медленно, она поднялась и пошла, чтобы посмотреть на закрытое окно. В затемненном оконном стекле все отражалось, как в зеркале, показывая ее отражение.

Не такую себя она представляла в мечтах. Она подошла ближе к стеклу, которое, словно зеркало, казалось, жило собственной жизнью. Не было ничего хитрого или жестокого в этом лице. Но все равно, оно едва уловимо отличалось от того, что она привыкла видеть. На ее коже был виден бледный румянец, а в глазах пустота. Елена прикоснулась кончиками пальцев обеих рук до шеи. Отсюда Стефан и Дамон пили каждый раз ее кровь. Неужели они взяли у нее и отдали достаточно своей крови для того, чтобы она смогла измениться?

Должно быть, так и было. И теперь, до конца своей жизни, до конца своего существования, она должна была кормиться, как это делал Стефан. Она должна…

Она обняла колени, прижав лоб к стене из необработанного дерева.

«Я не могу, — думала она, — о, только не это. Я не могу. Не могу».

Елена никогда не была очень религиозна. Но из глубины души, поднималась волна ужаса, и каждая частица того, чем она стала, кричала о помощи.

«О, пожалуйста, — думала она, — пожалуйста, пожалуйста, боже, помоги мне».

Она не просила ни о чем особенном; ее мысли находились сейчас так далеко. Только одна мысль, казалось, захватила все ее существование:

«О, пожалуйста, боже, помоги мне, о, пожалуйста, пожалуйста».

Через некоторое время девушка снова встала.

Ее лицо было все еще бледно, но устрашающе красиво, подобно тонкому фарфору, светящемуся изнутри. Ее глаза были все еще покрыты тенью. Но в них читалось принятое решение.

Она должна была найти Стефана. Если что-нибудь и могло помочь ей, то он знал об этом. А если нет… сейчас она нуждалась в нем больше, чем когда либо. Больше она не хотела быть нигде, только рядом с ним.

Уходя, она плотно закрыла дверь чердака за собой. Аларих Зальцман не должен обнаружить ее потайное место. На стене, она увидела календарь с вычеркнутыми днями до 4 декабря. Четыре дня прошло от той ночи в прошлую субботу. Она спала в течение четырех дней.

Когда она достигла двери, она съежилась от дневного света снаружи. Это больно. Даже при том, что небо было пасмурным и вот-вот начнется дождь или снег, это причиняло боль глазам. Она должна была уйти из безопасного дома, но навязчивая мысль о том, что никто ее не должен видеть, не оставляла ее. Она кралась вдоль заборов, стоящих близко к деревьям, готовая раствориться в тени. Девушка чувствовала себя тенью или призраком в длинном белом платье Онории Фелл. Она повергла бы в ужас любого, кто увидел ее.

Но вся ее осмотрительность была излишней. На улицах было пустынно — город словно вымер. Елена прошла мимо пустых зданий, покинутых дворов, закрытых магазинов. Теперь она видела, что припаркованные автомобили, стоящие вдоль улицы, также пустовали.

И затем она увидела знакомые очертания на фоне неба, которые прервали ее путешествие. Колокольня белела на фоне толстых темных облаков. Ноги Елены дрожали, когда она заставила себя прокрасться поближе к зданию. Она знала эту церковь всю свою жизнь; она видела крест, нарисованный на этой стене тысячу раз. Но теперь девушка продвигалась к нему так, как будто это животное в клетке, которое могло освободиться и убить ее. Она прижала одну руку к каменной стене и пододвигала ее ближе и ближе к символу.

Когда ее широко расставленные пальцы коснулись креста, на глазах навернулись слезы и появился ком в горле. Она позволила руке скользить по нему, пока не коснулась гравюры. Тогда она прислонилась к стене и позволила себе заплакать.

«Я не зло, — думала она, — я сделала вещи, которые не должна была делать. Я слишком много думала о себе; я никогда не благодарила Мэтта, Бонни и Мередит за все, что они сделали для меня. Я должна была больше играть с Маргарет и лучше относиться к тете Джудит. Но я не являюсь злом. Я не проклята».

Сквозь пелену слез, она осмотрела здание. Мистер Ньюкасл говорил что-то о церкви. Эту ли церковь он имел в виду?

Она избегала фасада и центрального входа. Была еще боковая дверь, сделанная для хористов, и она бесшумно скользнула вверх по лестнице и посмотрела вниз из галереи.

Елена сразу увидела, почему улицы были настолько пусты. Казалось, как будто каждый житель Феллс-Черча присутствует здесь, все скамейки были заняты, и задняя часть церкви была полна стоящих людей. Уставившись на передние ряды, Елена поняла, что знала каждое лицо; это были старшеклассники, и соседи, и друзья тети Джудит. Тетя Джудит тоже была там, одетая в черное платье, которое она одевала на похороны родителей Елены.

«О Боже», — подумала Елена.

Ее пальцы вцепились в перила. До сих пор девушка была слишком занята, чтобы прислушаться, но тихая монотонность голоса преподобного Бетеа, внезапно превратилась в слова.

— …помянем эту особенную девочку, — сказал он и отошел.

Елена смотрела, что случится дальше с чувством нереальности происходящего, как будто она сидела в театре и смотрела пьесу. Она не участвовала в действиях, происходящих на сцене; она была лишь зрителем, но это была ее жизнь, которую она смотрела. Мистер Карсон, отец Сью Карсон, поднялся и говорил о ней. Карсон знал ее, с тех пор как она родилась, и он рассказывал о тех днях, когда она и Сью играли на переднем дворе летом. Он говорил о том, какой красивой и воспитанной она стала, превратившись в молодую девушку. Его голос стал хриплым, и он остановился и снял очки.