Елена Грушковская - Странник

Дворецкий понимающе улыбнулся уголками губ. Он покинул палату, и Фалкон притянул Джима к себе.

— Есть перед операцией мне нельзя, но целоваться, я думаю, можно. Иди ко мне, детка.

Их долгий поцелуй прервал альтерианец в белой спецодежде и обуви. За собой он втащил что-то вроде каталки, но без колёсиков: она парила в воздухе, ни на что не опираясь.

— Прошу прощения, — улыбнулся он. — Вынужден нарушить ваше уединение: доктор Хеокс ждёт вас в операционной. Ложитесь сюда, пожалуйста.

Он опустил каталку вровень с кроватью, и Фалкон перебрался на неё. Джиму сотрудник больницы дал такую же спецодежду, обувь и шапочку.

— Если вы хотите быть в операционной, вам нужно переодеться.

Джим надел спецодежду, которая была ему слегка велика, и последовал за каталкой, держа Фалкона за руку. Криар остался у палаты.

В операционной было светло и довольно тепло. Доктор Хеокс и один ассистент стояли у операционного стола, ярко освещённого большой круглой плоской лампой. Головной конец стола был приподнят, и он походил скорее на стоматологическое кресло с подголовником. Парящие носилки согнулись под тем же углом, и ассистент расположил их впритык к краю стола-кресла.

— Перебирайтесь, — сказал он Фалкону.

Пока Фалкон перебирался с носилок на стол, ассистент указал Джиму, где ему можно встать — по левую руку от Фалкона. В операционной было много разнообразной аппаратуры, ни названия, ни назначения которой Джим не знал. В головах у Фалкона стоял высокий узкий аппарат, от которого отходил серебристый шланг с наконечником наподобие шариковой ручки. Волосы Фалкона закрыли шапочкой, лицо окружили фиксаторами. Фалкон опустил веки: яркий свет бил ему в глаза.

— Усыплять мы вас не будем, — сказал доктор Хеокс. — Достаточно будет местной анестезии. Но сначала нужно снять шов.

К лицу Фалкона приблизился тонкий стальной инструмент вроде ножниц, сами лезвия которых были крошечными, а ручки длинными. Рука Фалкона протянулась к Джиму, и Джим крепко зажал её между обеими своими ладонями. Ассистент держал серебристую ванночку, а доктор Хеокс складывал в неё куски нитки, которые он доставал из шва. Края раны расходились, и открывалось её тёмно-красное дно.

— Следов заживления не видно, — отметил доктор Хеокс. — Видимо, кто-то переборщил с дезинфектантом.

— Это я сам делал, доктор, — сказал Фалкон.

— Вы сами наложили себе шов? — удивился доктор Хеокс. — Вам следовало обратиться в больницу за квалифицированной помощью.

— Больниц поблизости не было, — сказал Фалкон. — Так получилось.

Кусочек за кусочком вся нитка была вынута из шва. Доктор Хеокс обработал рану какой-то жидкостью из маленького пульверизатора с игольчатым наконечником, потом чуть помассировал кожу по бокам от неё кончиками пальцев.

— Чувствуете боль? — спросил он.

— Нет, — ответил Фалкон.

— Хорошо, тогда приступаем к основной процедуре.

Доктор Хеокс взял наконечник серебристого шланга и поднёс его к началу раны. Рука Фалкона сжала руку Джима. Из наконечника шланга выдвинулась тонкая иголочка, и хирург осторожно ввёл её прямо в дно раны.

— Тебе больно? — спросил Джим шёпотом.

— Нет, мой сладкий, — ответил Фалкон. — Только чуть-чуть покалывает.

Иголочка входила в дно раны через каждые пять миллиметров. Потом она стала колоть внутренние края также через каждые пять миллиметров, и они на глазах из тёмно-красных становились розовыми. Пальцы хирурга стали сближать их, а иголочка вонзалась с обеих сторон в кожу, очень близко от сомкнутых краёв. Рана как бы склеивалась, превращаясь из уродливого толстого шрама в тоненькую линию. Всё было очень аккуратно.

— Это называется безниточный шов, — пояснил доктор Хеокс.

Когда вся рана полностью закрылась, доктор Хеокс взял другое приспособление. Его наконечник был шарообразным и светился синим светом, и им доктор Хеокс стал поглаживать сомкнутую рану сверху вниз. Воспаление краёв на глазах уменьшалось, кожа приобретала здоровый цвет и разглаживалась, и порез стал ещё менее заметным. От ужасного шрама почти ничего не осталось.

— Мне не больно, солнышко, — успокоил Фалкон Джима. — Всё хорошо.

Потом доктор Хеокс стал вводить под кожу вокруг раны тонкие иголочки, от которых шли длинные тонкие проводки к какому-то очередному аппарату. Всего он ввёл их два десятка, но не на всю рану, а только на половину. Прошло пять минут, и иголочки были вынуты и перемещены на вторую половину раны. Она стала ещё менее заметной, похожей на тонкую линию, нарисованную чернилами. В заключение на виски Фалкона прилепили белые круги, от которых шли тонкие провода, такие же круги были прилеплены на его скулы, шею и запястья.

— Сейчас вам захочется спать, — сказал доктор Хеокс. — Вы погрузитесь в глубокий сон, во время которого запустится программа глубинной регенерации тканей. Некоторое время вы проспите, а когда проснётесь, у вас уже будет повязка. Повязку не трогать и не снимать. Ну, всё. Мы увидимся с вами только завтра.

Глаза Фалкона закрывались, рука слабела в руках Джима.

— Я люблю тебя, — прошептал ему Джим.

Слабо улыбнувшись, Фалкон ответил:

— Я тебя тоже, моя радость…

Он заснул. Доктор Хеокс наложил на то, что осталось от раны, толстый слой прозрачного геля, сверху накрыл несколькими маленькими салфетками, а ассистент замотал всё лицо Фалкона бинтами, оставив открытым только один глаз, ноздри и рот.

— Ну, вот и всё, — сказал доктор Хеокс Джиму. — Можете идти в палату, вашего друга сейчас туда доставят.

У Джима немного подрагивали ноги в коленях, когда он шёл назад к палате. Криар, сидевший у палаты на диванчике, встал.

— Ну, как там господин Фалкон?

— Сейчас его привезут, — пробормотал Джим, опускаясь на диванчик.

— Как прошла операция?

Джим стащил с головы шапочку.

— Кажется, всё хорошо.

Спящего Фалкона доставили на парящих носилках и переложили на кровать. Кроме кровати и столика в палате было одно кресло, и Джим сел в него, не сводя глаз с забинтованной головы Фалкона. Криар сидел снаружи на диванчике.

Прошло два часа, прежде чем рука Фалкона сжалась в кулак, потом разжалась и стала щупать по одеялу.

— Радость моя, — пробормотал он слабо.

Джим сел к нему на кровать и взял его щупающую руку.

— Я с тобой, Фалкон.

Не забинтованный глаз Фалкона открылся, губы дрогнули в улыбке.

— Я тебя вижу, детка…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Джим.

— Прекрасно, любовь моя, — ответил Фалкон, еле ворочая языком. — Только лица не чувствую… Оно как будто обледенело.

Джим осторожно дотронулся до повязки. Сквозь бинты чувствовался холод.

— Повязка и правда холодная, — сказал он.

— Ты всё видел, детка… Как там мой шрам? — спросил Фалкон.