Натали Де Рамон - Пропуск в райский сад

— Вы же знаете, какое у меня сердце. Вовсе не исключено, что я просто раньше умру, чем дождусь сердца донора.

В очередь на донорское сердце ее тоже не хотели ставить, но и врачей она убедила тем же доводом. Но она дождалась! Кардиохирург отговаривал ее даже перед самой операцией, но она стояла на своем и заявила, что готова подписать любые бумаги, чтобы не обвинили хирурга, если что, потому что абсолютно уверена, что выдержит и проживет еще долго. Бумаги принесли. Хирург смотрел, как она их подписывает, а потом сказал:

— Мадам, вы сами подписали свой смертный приговор.

Мама рассмеялась…

— Операция сожрала последние деньги, — помолчав, продолжил Марк. — Я должен всем: отцу, дедушке, Бетраву, не говоря уже о банке — имение пришлось закладывать второй раз. Надо было тогда еще продать!

— Виноградники перестали давать урожай?

— Да прекрасный был урожай! Только я не смог его продать. В последний момент выяснилось, что кроме лицензии я должен был заново регистрировать этикетки. А они были все уже наклеены. Оптовик отказался. Ну не успевал я их к сроку переоформить, отпечатать и наклеить второй раз! Опять неустойка. Хорошо хоть вино я ему до этого не отправлял, а то бы опять его лишился. Бутылок полный подвал! С неправильными этикетками…

— Вы так их и не переоформили? Он махнул рукой.

— К черту! Продам имение вместе с этим вином. Пусть новый хозяин сам и разбирается.

— А ваши родственники не хотят вам помочь?

— Боже! — Марк схватился за голову. — Неужели вы до сих пор не поняли, что в Бон-Авиро вложены все деньги всей моей семьи! Вплоть до Бетрава. А у него есть и своя семья. А вся моя семья уже два с лишним года пытается заниматься виноделием. Но никто из нас не умеет! Все наши потуги только быстро довели Бон-Авиро до разорения. И нас — тоже… Мы горожане, а чтобы заниматься вином, нужно…

— Простите, что перебиваю, но ведь именно эту черту хотела исправить в вас ваша мама? И выгнала отсюда вторую семью своего мужа, желая изменить общественное мнение?

— С чего вы взяли?

— Иначе бы за ней ухаживала не Лола, а кто-нибудь из ваших сложносочиненных родственников. И вы бы сейчас тоже не пребывали в таком одиноком отчаянии.

— Вы правы, но лишь наполовину. Мама никого не выгоняла, она просто попросила. Она всегда любила всех, и все ее любили, поэтому никто не стал спорить. Все уехали. Мы ездили к ним Париж, а они сюда больше не приезжали.

— Даже на похороны?

— Маму похоронили в Париже. Рядом со всеми Дени. Маме на этом кладбище очень нравилось, и она всегда говорила, что ей тоже хотелось бы лечь там.

— Что ж, ваша мама явно чувствовала, что имение обречено, и ей хотелось быть похороненной в Париже. Поближе к вам.

Он ударил кулаком по столу и вскочил.

— Да что вы вообще понимаете?! Она хотела жить! Жить!..

— Но я же с этим не спорю! Я высказала лишь свое предположение, почему ей хотелось… э-э-э… Потом, конечно, намного позже!

Он закашлялся, пряча от меня глаза, поблуждал взглядом по сторонам.

— О, почти три ночи! Я вас, наверное, совершенно заболтал. Пойду приготовлю вам постель. — Встал, заторопился к лестнице. — Потом помогу подняться вам. А вы, пожалуйста, ничего здесь не трогайте. Просто посидите. Я завтра сам вымою посуду. Никуда она не денется.

Там, где лестница делала поворот наверх, на стене висел большой парный портрет. Плотный мужчина среднего возраста и хрупкая девушка на фоне виноградников до горизонта.

С моего диванчика этот портрет был виден, но изображение тонуло в тени. Я потянулась к телефону, пододвинула его к себе, набрала номер.

— Больница Куассона… — вялый сонный голос.

— Добрый день. Скажите, пожалуйста, я могу узнать о состоянии вашего пациента мсье Дакора?

— Да сколько ж можно?! — возмутился голос, мгновенно приобретая гневную интонацию. — Каждую минуту звоните про этого Дакора! Сказано же вам, что сами сообщим, если что изменится! Нет, звонят и звонят… Невозможно работать!

— Спасибо большое.

Я повесила трубку и, поглядывая на портрет, собралась встать, чтобы раздвинуть шторы, как дверь распахнулась, снова впуская яркий поток света, шум и голоса со двора. На мгновение портрет оказался залитым солнцем и будто ожил — девушка и мужчина мягко заулыбались мне и тут же снова нырнули в тень, — Полетт, перешагнув порог, закрыла дверь.

— Ух, до чего ж в доме хорошо! Прохладнень-ко. А там жарища! Как перед грозой печет.

— Разве гроза бывает в это время года?

— Случается, наверное, раз в сто лет. Представляешь, они выдули, считай, весь компот. Насилу успела полкувшинчика нацедить тебе. — Она, как добычу, продемонстрировала кувшин с его содержимым. — Ну и работнички!

— Жарко же, сама сказала. Слушай, Полетт, а мать Марка ведь была полной?

— Ну не кубышка, как я, но уж никак не худенькая. Справная такая, интересная, бойкая. Все мужчины заглядывались. Ух, как же я ее ненавидела! — Полет тряхнула головой и шумно перевела дыхание. — Ты уж меня пойми — разлучница, мой от нее ни на шаг не отходил. И весь город: шу-шу-шу, сынок-то, мол, у нее от моего Бетрава… А тебе что, Марк ее фоток никогда не показывал?

— Нет. Зачем? Портрет же есть. — Я показала рукой в сторону лестницы. — Я ее себе такой и представляла. А последняя пациентка Бруно, по его рассказам, была полной, жизнерадостной женщиной…

— Погоди-погоди! — Полет прищурилась и замахала кругленькими ладошками. — Так ты что, не знала?..

— Нет! И даже не могла себе представить!

— Вы вместе полгода, и ты не знала? И он тебе не сказал?..

— Нет. Ни он, ни его родственники, ни Лола, ни твой муж.

— Ну небось думали, что ты уже знаешь.

— Боже мой… Ты тоже так думала?

— Ха! — Она развела ручками. — А иначе на кой шут тебе Марк? Ты — вона какая знаменитость, а он кто? Мы в Куассоне сразу смекнули, что дело-то непростое. — Она многозначительно подмигнула. — Чего тебе тут после столицы-то искать? А?..

— По-твоему, я полгода назад задумала убить мужа?!

— Ой, ну при чем здесь ты? На, держи! — Она протянула мне кружку с компотом, а сама со стаканчиком вина взгромоздилась рядом со мной на диван. — Не бойся! Марк — хороший парень. И он все сделал правильно! Никто его здесь не осудит. Никто! Ни один человек! Этот твой му-у-уж зарезал его мать! Как же простить такое?

Я отпрянула.

— Марк не хотел его убивать! Это просто несчастный случай!

Она лукаво прищурилась.

— Да ладно! Это мы все сутяжным-присяжным расскажем, чтобы выпутали нашего Марка. Мне-то не надо.

— Полетт! Как ты можешь?!

— Тсс… тихо, тихо… — Она гладила меня по колену, не давая встать. — Да после этого я сама его зауважала! Он мне прям как родной сын сделался! А раньше я его тоже ненавидела! Не веришь? Да. Ненавидела. Вот слушай.