Эйлин Гудж - Чужие страсти

Через год в ее жизни появился Анхель. У него было ангельское лицо, в полном соответствии с его именем, и лучезарная, как полуденное солнце, улыбка, зажигавшая всех и вся вокруг него. Анхель был в городке новым человеком; направляясь на Север в поисках работы, он остановился здесь на несколько дней. Его взяли на кожевенный завод, где в то время работала Консепсьон, и это была любовь с первого взгляда. Анхель продолжил свое пребывание у них с недели до двух, а потом и вовсе отложил отъезд на неопределенный срок. Они начали встречаться после работы. Анхель никогда не приходил к ней домой с пустыми руками, и хотя подарки были скромными — букет полевых цветов, которые он сорвал для нее, dulce [23] Сладости ( исп. ). или буханка хлеба из panadería [24] Пекарня ( исп. ). , небольшая игрушка для Милагрос, — для нее это было все равно что алмазы или рубины. Она так долго не чувствовала себя женщиной, и еще дольше — желанной женщиной, что буквально расцвела, как в пустыне после ливня расцветают кактусы. Нежные слова Анхеля были для ее испепеленной души живительным дождем.

— Когда-нибудь я накоплю достаточно денег и вы с Милагрос приедете ко мне в Америку, — любил говаривать он воркующим голосом, качая на своем колене маленькую Милагрос, которой тогда был год. — Ты ведь хочешь этого, верно? Чтобы я был твоим папочкой ?

Милагрос радостно агукала в ответ, а Консепсьон смотрела на них, и сердце ее переполнялось счастьем. Слушая его рассуждения об их общем будущем, глядя, как он нежен с ее маленькой девочкой, она с легкостью представляла свою дальнейшую жизнь с ним. К тому же Анхель не ограничивался одними только словами. Покоряя ее своими руками и губами, он вытворял с ней в постели такое, что при воспоминании об этом Консепсьон до сих пор заливалась румянцем.

Но в конце концов он тоже разбил ей сердце. По иронии судьбы она в тот день шла в церковь, чтобы спросить у отца Муньоса, как ей расторгнуть свой брак, чтобы снова выйти замуж, и неожиданно встретила старого приятеля Эстебана, с которым они давно не виделись. Они принялись болтать, и Консепсьон мимоходом обмолвилась, что у них на кожевенном заводе появился новый парень — Анхель Менезес из Эль-Сальто. Не считая этого, она ничем не выдала Эстебану своего особого интереса к Анхелю, потому что сначала собиралась поговорить со священником, а уж потом рассказывать о его ухаживаниях. Но плата за эти мимолетные слова оказалась очень высокой для нее… хотя, с другой стороны, они уберегли ее от лишнего унижения или еще чего похуже. Поскольку у Эстебана в Эль-Сальто жил двоюродный брат, он знал Анхеля и рассказал, что тот семейный человек и что дома у него есть жена и ребенок.

Услышав это, Консепсьон на миг потеряла дар речи. У нее было такое чувство, будто здесь, посреди городской площади из безоблачного неба в нее ударила молния. Затем она почувствовала прикосновение Эстебана к своей руке и увидела совсем близко его встревоженные глаза.

— Está bien ? [25] Все в порядке? ( исп. ). — озабоченно спросил он.

— Si [26] Да ( исп. ). , — солгала она. — Просто ногу свело. Ну вот, уже отпустило. — Консепсьон выдавила из себя улыбку. Оглушенная неожиданной новостью, она попрощалась с ним и пошла по дороге дальше.

Это был удар, от которого она так никогда полностью и не оправилась.

С тех пор ее сердце постоянно находилось под бдительной охраной. И дело было не в том, что она пыталась таким образом защитить себя от возможной боли; она достаточно повидала, чтобы понять: брак — это не только то, что о нем восторженно рассказывают. Намерения Варгаса, проявлявшего к ней интерес, вполне могли быть серьезными; наверняка у него был большой дом, деньги в банке, но все это необязательно являлось гарантией хорошей жизни с ним. Значительную часть из последних двух десятков лет Консепсьон наблюдала за семейными парами вокруг себя, отмечая, как подобострастно ведут себя многие жены по отношению к собственным мужьям и как внутренний огонь этих женщин с каждым годом постепенно угасает. Очень немногие из них были так же счастливы, как сразу после свадьбы, и ни одна не имела той свободы, которой располагала она. Консепсьон регулярно поздравляла себя с тем, что выбрала другой путь, даже несмотря на то, что воспитывать ребенка одной было тяжело. И только иногда, во время приступов грусти по ночам или после редкого стаканчика спиртного, она удивлялась, зачем, запирая двери своего сердца, она отвергает тех мужчин, которые находятся от нее на расстоянии вытянутой руки.

Тем не менее в душе ей было приятно, что ее по-прежнему считают желанной. Сияние молодости могло поблекнуть, но привлекательности своей она не потеряла. Седина еще не тронула ее длинные черные волосы, которые были заплетены в толстую косу, уложенную в узел на затылке, и, если не считать слегка располневшей талии, она была такой же стройной, как и ее дочь.

Грязная дорога, по которой они сейчас шли, пролегала через городскую окраину; Консепсьон казалось, что только вчера она водила по ней свою дочь в школу. Вдоль нее тянулась вереница лачуг, причем на некоторых красовались спутниковые антенны, смотревшиеся дико на покосившихся рифленых крышах; кое-где попадались прилавки уличных торговцев, предлагавших обычный набор товаров в розничной упаковке: поржавевшие банки с тушенкой и фруктовыми коктейлями, фанта, пачки крекера и чипсов. На обочинах в пыльной траве что-то клевали куры, а двое пожилых мужчин, устроившихся на складных креслах перед прилавком с тако [27] Тако — мексиканский пирожок из кукурузной лепешки тортилья с начинкой из фарша, томатов, салатных листьев и сыра с острым соусом. и игравших в шашки, кивнули им с Милагрос, когда они проходили мимо. Консепсьон улыбнулась нескольким знакомым женщинам, возвращавшимся домой после ночной смены на фабрике; их опущенные плечи и остекленевшие глаза рассказывали старую, до боли знакомую для Консепсьон историю о долгих часах беспрерывной работы без выходных. Как-то само собой предполагалось, что они должны работать даже по воскресеньям, и хотя теоретически в это время можно было взять день отдыха, те, кто по глупости делал это, придя на работу в понедельник, выясняли, что на их месте уже работает другой.

Эта фабрика, думала Консепсьон, является для их общины большой удачей сразу по нескольким причинам. Она обеспечивала их необходимой работой, что в некоторых случаях влияло на то, будете ли вы голодать или все же сможете поставить на стол какую-то еду. Иногда, конечно, она видела в этом скорее проклятие, чем благословение, которое загнало всех их, словно рабочий скот, в ярмо, приносившее практически всю прибыль владевшим фабрикой американцам, а им оставлявшее только крохи. Когда показалось длинное здание из шлакоблоков с рифленой крышей, сверкавшей в розовых лучах восходящего солнца, похожего на раскаленную сковородку, она почувствовала, что невольно замедляет шаг, а ее поклажа по мере приближения к фабрике становится все тяжелее.