Андреа Парнелл - Безрассудная девственница

Пока Тэнси устраивалась в корзине и собирала свое пищащее потомство, Глория успела погладить каждого. Беллингем лишь с любопытством поглядел на котят. У него было на кого обращать внимание.

- Мы не можем их всех оставить себе, - сказала Глория, не замечая горящего взгляда священника, который, раздразненный темнотой и забытой близостью женщины, изо всех сил старался не выдать своих мук. Глория взяла в руки одного котенка и показала его Беллингему. - Не хотите его взять, когда он подрастет? - спросила она. - Они будут хорошо ловить мышей, если пойдут в мать.

- Нет, - голос не повиновался ему. Полумрак, Глория, запах лаванды. Он с трудом удерживался, чтобы не наброситься на нее. - Ты добрая девушка, - пробормотал он, - но я не лажу с кошками.

С этими словами он встал, забыв о низком потолке и чувствуя себя так, словно тысяча бесенят явилась из ада искушать его. Пот лил у него со лба, и он боялся, что плоть окажется сильнее духа в этом уединенном месте. Поглощенный своими терзаниями, Беллингем выпрямился во весь рост и со всего размаха ударился головой о перекладину. Схватившись за больное место, он громко застонал, но успел подумать о том, что наказание за грехи иногда настигает слишком скоро.

- Ой, Господи!

Глория подскочила к нему, быстро сняв передник и прикладывая его к ушибу на случай, если пойдет кровь.

Все еще держась за голову, Беллингем все же попытался успокоить ее и сказал, что, по-видимому, дело ограничится синяком и шишкой. Как ни странно, боль действительно утихла, стоило ему подумать, какой великолепный случай предоставляет ему судьба.

- Боюсь все-таки, как бы мне не упасть, - он опять застонал, потом потрогал перекладину и кивнул Глории. - Будь добра, подай мне руку, когда мы будем спускаться по лестнице.

- Ну конечно.

Глория была только рада помочь священнику, которого ей вдруг очень захотелось увести с чердака, потому что с ним творилось что-то непонятное. Может, ему жарко? Внизу ей легко будет осмотреть его голову, и если с ней ничего страшного не случилось, пусть он лучше идет домой. Да, ничего не скажешь, гостеприимная она хозяйка. Сначала забыла напоить его, а потом unwer его выставить вон с разбитой головой.

- Поддержи меня, - потребовал Беллингем и положил ее руку себе на талию, а сам обхватил ее за плечи так, что кончиками пальцев коснулся высокой груди.

Недовольная Глория убрала его руку и, боясь, как бы он еще чего не удумал, быстренько повела его к лестнице.

- Хотите, я смочу тряпку? - спросила Глория, когда они были уже внизу.

При свете дня она увидела, что волосы у священника растрепаны, воротничок съехал набок, а лицо просто багровое. Не так уж жарко было на чердаке. На голове тоже ничего особенного. Странно. Отчего же он так непонятно смотрел на нее? Что с ним?

- Нет, - ответил священник и неожиданно прижал к себе Глорию, а потом, опомнившись, так же неожиданно отпустил ее. Побагровев еще больше, он поправил воротничок и откашлялся, - кажется, в голове уже не стучит.

Глория встряхнула передник и надела его.

- Правда? - спросила она, чувствуя, что попала в неловкое положение.

Он смотрел на нее, как голодная кошка смотрит на мышь. Зачем ему понадобилось прижимать ее к себе? Ведет себя словно он не священник, а Френсис Стивене, дай ему волю. Нет. Не может быть. И все-таки ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы улыбнуться. Беллингем терял последние силы в борьбе с самим собой. Он никогда не предполагал, что способен на такую вспышку страсти. Да, эта ему подходит. Она все сделает, что он скажет, и постель согреет, как следует. Не согреет, а огнем опалит. Его-то она уже опалила. Беллингем прищурился и облизал высохшие губы. Вроде, она тоже не в себе. Он обрадовался, и в глазах у него опять появился жадный блеск. Глория должна принадлежать только ему, иначе ему никогда не испытать истинного наслаждения.

Стоя спиной к двери, Беллингем поклонился.

- Надеюсь, я увижу тебя в субботу, - нежно проворковал он и начал считать, сколько дней придется ждать, когда удастся завладеть Глорией Уоррен.

Глава 7

Звуки были похожи на человеческий голос. Куэйд остановил коня и прислушался, положив руку на мушкет. Как всегда, его глаза и уши были настороже, а палец на курке. Отлично вымуштрованный конь подчинялся каждому его движению. Куэйд коснулся его коленом, и тот медленно двинулся вперед. Лес в этом месте рос густой, и пробираться между деревьями стало затруднительно, да и понять, откуда донесся до него крик, было нелегко.

Услыхав второй крик, Куэйд уже без труда определил направление. Отпустив вьючную лошадь, он пришпорил своего коня.

- Проклятье! Кто-то попал в беду, это ясно как день, и ему тоже скоро не поздоровится.

В третий раз прокричали, когда еще не утихли отзвуки эха, и на сей раз всего в нескольких футах от него. Это был даже не крик, а скорее визг. Куэйд подумал, что голос может принадлежать женщине, которой в этих местах грозит гораздо больше опасностей, чем мужчине. Через несколько мгновений он уже знал, что ошибся, однако у него не было времени думать, большая или меньшая опасность грозит индейскому мальчишке, забравшемуся на дерево, чем грозила бы в подобной ситуации любой женщине.

- Тихо, - попытался он успокоить коня, который мало чего боялся, но при виде черного медведя-великана, старавшегося согнать мальчишку с дерева, задрожал от ужаса.

Куэйду пришлось выбирать, то ли спешиваться, то ли скакать отсюда прочь. Наконец решив спешиться, он больше не стал медлить.

Конь почувствовал свободу и двинулся прочь, однако шум уже привлек внимание медведя. Раскрыв зубастую пасть, обезумевший зверь с диким рычанием, круша и ломая все на своем пути, бросился к охотнику. У Куэйда не было времени прицелиться, и он спрятался за огромным деревом, наверное, единственным в этом лесу с голым стволом.

- Прочь, проклятый Голиаф!

Куэйд рассчитывал, что его истошный крик хоть ненадолго задержит медведя, и поначалу ему показалось, что он не ошибся в своих расчетах. Медведь остановился и, сев на задние лапы, задумался, какую жертву выбирать первой.

Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в том, что мальчишка не терял времени даром. Он перелез на ветку повыше, куда медведь не мог дотянуться. Непосредственная опасность для него миновала. Обезумевший зверь бросился на охотника. Его когти величиной с человеческий палец просвистели всего в нескольких дюймах от глаз Куэйда, сорвав с дерева большой кусок коры.

Только сейчас Куэйд впервые почувствовал, что такое настоящий страх, от которого берет такой озноб, словно стоишь на холодном северном ветре. Таким ударом зверь мог бы снести ему голову. Ну что ж, во второй раз он не промахнется.

- Стой, чертово отродье!